Главная | О сайте | Контакты

КОНСЕРВАТИЗМ


Центр консервативных исследований
КОНСЕРВАТИЗМ
 -  научные исследования

     -  Трактат «Консерватизм»
     -  Трактат «Консервативные технологии»
     -  Консервативный прогрессизм. Книга
     -  Теория Оппозиции
     -  Закрытое общество и его друзья. Книга
     -  Иерархия
     -  Инфляция
     -  Кризис элит. Драма фаворитизма
     -  Протекционизм и экономическая безопасность
     -  Учение отцов церкви. Собрание материалов

 -  консервативные разработки
     -  Мировые экономические проблемы - консервативные решения. Материалы

 -  антикризисный консервативный опыт в политике
     -  Сталинские консервативные технологии
     -  опыт П. Столыпина
     -  Победоносцев – кредо и судьба
     -  опыт Ш. де Голля
     -  опыт Т. Рузвельта
     -  опыт Ж. Чемберлена
     -  М. Тэтчер: «Между либерализмом и консерватизмом»
     -  Путин и консерватизм
     -  антикризисные техники Витте
     -  немецкий консерватизм
     -  французские физиократы
     -  китайский консерватизм
     -  нео-номия Лео Штрауса

 -  научные семинары
     -  Челябинск

Проект ПОТЕМКИН
КОНСЕРВАТИЗМ
Проект ПОТЕМКИН


История в консервативном ключе
КОНСЕРВАТИЗМ
 -  концепция

 -  События. Факты. Комментарии

Отечественный консерватизм
КОНСЕРВАТИЗМ
 -  российский

 -  советский

Литература в школе: консервативный взгляд
КОНСЕРВАТИЗМ

Консервативная педагогика
КОНСЕРВАТИЗМ

ЦЕНЗУРИОН
для Законопроекта о Цензуре
КОНСЕРВАТИЗМ

САТИРОМАНИЯ
книга
КОНСЕРВАТИЗМ

Семиотическая легитимация денег
КОНСЕРВАТИЗМ

Политическое искусство
КОНСЕРВАТИЗМ
 -  музыкальное

 -  изобразительное
Глазунов-младший – Иван, или судьба яблока здоровой яблони

 -  киноискусство

ПРОТИВ АНАРХИЗМА
Анархия Кооперации
КОНСЕРВАТИЗМ

Вопрос-ответ
КОНСЕРВАТИЗМ

Контакты
КОНСЕРВАТИЗМ


КОНСЕРВАТИЗМ

Консерватизм. Трактат

Печать
20.09.2016, Д. Девяткин, В. Николаев Центр консервативных исследований -> Трактат «Консерватизм»
Увеличить
ЧАСТЬ I
1. На гребне волны
Во многих спорах не рождается много истин. Если бы было иначе, то мы плавали бы под парусом в море истин, а не тонули в море иллюзий, фантазий и ошибок. Если бы споры рождали истины, мы не искали бы истины до сих пор, потому что количество споров давно превзошло разумные пределы. Хватит искать – пора находить! – так хочется сказать современному человеку, видящему разрастающиеся вокруг него болота и топи многих вопросов, неопределённостей, опасностей и страхов. Почва под ногами начинает колебаться и требовать твёрдыни. Требование твёрдой, основательной федеральной стратегии встало на повестку дня и, как волна, пошло по стране.
Но на гребне волны собирается много пены, и её выносит на берег. Волна уходит – пена остаётся. Чтобы такого не произошло с процессом бурного интереса к консервативной доктрине после опубликованного консервативного манифеста Михалкова, мы решили глубже заглянуть в проблему, чтобы не делать ошибок коммунистов, когда сначала публиковался манифест (1848 г.), а потом под него подгонялся фундаментальный труд: первый том «Капитала» К. Маркса вышел только в 1867 году (!) в Гамбурге. Двадцать лет разницы между эмоциональным пожеланием коммунистического счастья человечеству и его фундаментальным обоснованием! И ни для кого не секрет уже, что Маркс подгонял в «Капитале» данные и выводы под задачу манифеста, а не наоборот – исправлял манифест, исходя из фундаментальных оснований. Не здесь ли растут корни национальной трагедии России в 1917 году?
Требование фундаментальности в деле создания консервативной доктрины, на коей будет создаваться манифест, вопрос почти не дискуссионный, поскольку сам консерватизм по определению требует качества, основательности, фундаментальности.
Показать, манифестировать (от manifestatio – показывать, представлять, демонстрировать) можно то, что есть, а не то, что предполагается. Если исходной базы нет, то это называется не манифестом, а намерением, призывом.
Манифест Михалкова, конечно же, не выполняет жанровой задачи – представить слепок научной доктрины для активного её применения, он выполняет задачу потребовать это сделать от учёных и политиков. Это не манифест, это, по сути, призыв создать научно-концептуальный фундамент, чтобы тот призвал к жизни манифест для публичной реализации обоснованного проекта.
Обратный процесс – сначала издать манифест, а потом формировать доктрину – чреват ошибками, которые есть смысл избежать уже на старте. Эмоции, свойственные призывным жанрам, показывают горячность, не всегда согласованную с трезвым научным подходом. Горячность, страстность показывают отношение, называют желаемое, но не показывают стратегию и вектор их достижения. Если будет так, мы, взобравшись на гребень волны, можем быть вынесены в ближайшее время на пустынную отмель, с которой потом можно будет не сдвинуться ни на шаг.
Зачем двигаться от ошибке к ошибке, если консерватизм требует двигаться от достижения к достижению, от ценности к ценности, но никак не наоборот?
2. Методическая основа трактата
Прежде развёртывания доктрины необходимо разобраться в семиотическом эмбрионе – в понятии, которое вырастает в доктрину. То есть нужно выяснить, а есть ли зерно, какое мы будем сажать. Если зерно есть, то само зерно назовёт почву, в котором оно может поселиться, выжить, дать рост и урожай. Разные семена вырастают на разных почвах. Если российскому консерватизму две сотни лет, это не значит, что он вырос на российской почве, как рис, который двести лет Россия ест, но не выращивает. Соответственно, это не значит, что он сможет взрасти на нашей почве.
Это надо доказать.
Далее понятийный эмбрион соотносится с другими порождающими понятиями, которые смешивались с понятием консерватизма, и уже на уровне понятийных элементов мы даём их взаимные ограничения. Смешение понятий лучше не допустить в самом начале работы. Действительно, стоит ли долго спорить об отношениях архаизма и консерватизма, если достаточно соотнесения понятий для размежевания их.
Выявив понятийный эмбрион, мы входим в историю вопроса – так ли его понимали в историческом процессе? Может быть, за консерватизм авторы выдавали собственные незрелые представления, которые мы по наивности можем подхватить спустя сто лет. И зайти в тот же исторический тупик. А если учесть, что противники консерватизма постоянно занимались подменой понятий, что будет наблюдаться и сегодня, – нужно сразу озадачиться чёткостью позиций для отстаивания этих позиций. Нечеткая, рыхлая позиция не способствует устойчивости её носителей.
Поэтому ясно одно: никому не нужен манифест-одноднёвка и повод для журналистских ироний. Никто из носителей идеи не захочет быть носителем заведомо проигрышных идеологем. Если мы не подведём серьёзный научный фундамент, то консерватизм неприятели будут ассоциировать с зипунами и лаптями, что уже с издёвкой сделал в АИФ бывший пресс-секретарь Ельцина г. Костиков: «Единая Россия сильно ошибается, если полагает, что консервативная поддёвка и онучи улучшат её партийный образ.» (Ждём-с ….. Нужен ли России консервативный зипун? //АиФ. 2010, № 45. С.6).
Процесс вооружения союзников фундаментальной концепцией сопряжен и с определением подтверждающих или неопровергающих позиций. Определение настоящих союзников и размежевание с ложными часто решает дело, поскольку губят дело не всегда противники, часто губят дело ложные союзники.
Далее, выявив понятие, отбросив навязанные ошибочные представления, укрепившись представлениями имманентными, мы начинаем развёртывание этого понятия в актуальных аспектах – в идеологическом, в законодательном, в политическом, в экономическом, в культурном, в кадровом и далее.
Этот процесс сопрягается с освобождением от оправдательных привесков к понятию. Если есть понятие, которое имело негативную маркировку, многие для его реабилитации стараются применить «оправдывающие», «очищающие» комбинации: просвещённый, социальный респектабельный, либеральный и проч. Если мы спокойно покажем, что привески вовсе не привески, но составляют необходимую часть понятия, в них не возникнет нужды. В противном случае нам придётся реагировать на все нападки добавлением новых слов. Нам скажут: консерватизм негуманен, – мы что, будем добавлять – гуманный консерватизм, скажут: а вот консерваторы-республиканцы в США – милитаристы, мы что, сразу будут торопиться добавлять: а у нас (в отличие от «стервятников» в США) толерантный консерватизм?
Не надо идти на поводу у оппонентов, надо вести их к нашей истине спокойно, достойно, без лишних эмоций. А снятие дополнительных понятийных привесков избавит нас от внутренних ненужных споров, которые могут поглотить и свести на нет любую продуктивную работу.
Наконец, фундаментальная работа должна показать не только возможности концепта, но и его ограничения. В эмоциональном лозунге можно обещать всё, но в основательной работе государства – нет. Лучше честно показать, что концепт может, на что решается и за что отвечает, тогда он не станет брать на себя ненужные обременения и не станет очередной формой идеологического, вечного, красивого, но безрезультатного поиска.
3. Уровень качества доктрины
Если брать критерий, которой должен быть в работе над формированием партийной идеологии, доктрины ведущей партии России, то единственный критерий, который не вызовет спора, это то, что доктрина должна быть сильной. Слабой доктрины России не привить, поскольку малым большое не накормить, малым большое не удержать. Это касается пищи как в области духа, так и пищи в области ума, это касается основы как для политики, так и экономики, так и культуры.
Только сильная доктрина может обеспечить силу страны. Поэтому никакие муляжные пробы не могут дать результата. Это значит, что доктрина должна обладать концептуальным качеством: внутренней состоятельностью, непротиворечивостью основных положений, логичностью, системностью, комплектностью. Именно это, а не колебания эмоций, красота фразеологии, может обеспечить основательность доктрины.
Далее, доктрина должна быть дееспособной. Можно написать многие тома, но не привести их в действие в силу неприменимости, в силу излишней эмоциональности, в силу излишнего частного интереса. Поэтому каждое положение доктрины должно осознаваться как основание для действия в обозначенном основанием направлении.
История показала, что доктрина умирает в момент недостижения ею цели. Если это не будет доказано хотя бы на бумаге, то эти цели никто и достигать не будет. Поэтому доктрина будет обеспечивать своё качество не только тем, что она будет провозглашать что, а отвечать на вопрос – куда, к какой цели? Если доктрина не определяет цель, то она никуда никого не ведет. И достижение цели будет говорить о качестве доктрины и её представителей. Это значит, что несомненно важной частью становится вопрос как? – как добиться цели?
Любая доктрина выживает, если выживает, в конкурентной среде. Идеологическая борьба в мире не прекращалась ни на секунду, и полагать, что консерватизму дадут золотую охранную грамоту, наивно. Даже в самой стране, особенно с советской манерой ставить знак равенства между консерватизмом и реакционностью. Неналичие охранной грамоты говорит о том, что консерватизм должен быть конкурентоспособен даже в партийных рамках, не говоря уже об общенациональном масштабе. Напомню, что крушение доктрины влечёт за собой крушение (партий, страны, сообществ, людей). Известно множество примеров, когда после крушения коммунистической доктрины множество ветеранов, ещё авторитетных и полезных обществу, поставили на себе крест и сказали: теперь мне ничего не нужно, моя страна умерла, теперь буду умирать и я.
Идеологи должны быть ответственны за тех, кого они, как говорится в «Маленьком принце» Антуана де Сент-Экзюпери, «приручают» своим словом, своей мыслью. Это можно отнести и к качеству доктрины, которая стремится привлечь массы.
Этот же момент говорит о том, что народное востребование как почва, на которой будет жить доктрина и оплодотворяться, должно быть настолько ясно проявлено, чтобы не мог заявить господин Макаревич, с намёком как раз на консервативную волну: «В Кремле идеологии не рождаются. Идеология не высасывается из пальца и не придумывается в кабинетах». (газ. «Аргументы неделi». № 44, 2010. С. 3). Это значит, при мощной доктринальной основе доктрина должна иметь версии упрощения, которые её при этом не подменят. Крайне сложное состояние двоемирия, но только это поможет элитарной доктрине, а консерватизм несомненно принадлежит к этой группе доктрин, быть одновременно и массовой доктриной.
У каждой доктрины, помимо противников, ложных союзников, непонимающих созерцателей, есть мощный искус – Время. Чтобы победить время, доктрине нужно стать вечной. Далее, чтобы доктрина жила, она должна быть стратегична, то есть запас востребованности в ней не должен исчерпываться отдельной эпохой. Это значит, что выявленные в ней порождающие свойства должны постоянно в ней воспроизводиться. Победа над Временем есть главный критерий качества любой доктрины.
Наконец, нереализованность доктрины на практике ставит крест на самой доктрине. Поэтому работа над ней – дело не только важное, но и ответственное перед самим материалом, перед самой идеей.
Поэтому дерзающим создать доктрину консерватизма, мы желаем самого лучшего, чего желаем и сами себе.
4. Найти потерянное, вернуть утраченное
Современный мир теряет себя, потому что он теряет прошлое. Он стремится к смене, к новому и утрачивает то, что есть, не успевая это закрепить. В конце концов, он остаётся ни с чем, потому что если не обращать внимания на пойманную золотую рыбку и стремиться во что бы то ни стало поймать новую, то в руках вместо золотой рыбки останется только пена. Стремительные изменения, нововведения, чрезмерное потребление превратили человека в раба рынка, в раба сиюминутности и временных обстоятельств, моды и конъюнктуры.
В потоке перемен не на чем закрепиться, не на чем остановиться. Нет возможности спокойно взвесить и оценить достигнутое – потому что зов нового заставляет бросать достигнутое. Это ведёт к потерям и утратам. Мы утрачиваем, потому что не заботимся о сохранении и преумножении. В погоне за новым мы забываем, на чём стоим. Мы предпочитаем новое ценному, забывая задаться вопросом: а зачем нам новое вообще нужно? Мы отказываемся от старого, не создав нового, зависая в пространстве постоянной переходности. Мы создаём – тут же теряем. Зачем нам создавать что-то новое, если мы не можем сохранить сделанное, зачем стремиться что-то достигнуть, если мы не сохраняем достигнутое? И поэтому переход от нового к новому становится переходом от кризиса к кризису. И в торопливости, теряя то, на чём стоим, мы, впадая в кризис, восклицаем: как же мы до этого дошли?
Чтобы остановить цепь кризисов и катастроф, надо просто остановиться, найти утерянное и вернуть утраченное. Тогда шаг вперёд будет твёрдым, и кризисы будут не страшны.
5. Хронологический поворот сознания как первая причина обращения к консерватизму
Причина обозначает задачу. Консерватизм никогда не был самостоятельной идеологией, пока его не вынудили к этому.
Концептуальная история консерватизма начинается с момента, когда авантюрные элементы истории потребовали изменить вектор исторического приоритета – от Прошлого на Будущее. Если до этого момента цивилизации существовали с обращением на прошлый опыт, наработанный в прошлом капитал, и прошлое было критерием ценности, то в Новое Время, в эпоху Реформации, в эпоху протестантского выведения человека на первый план цивилизационных приоритетов, критерием стало обращение к Будущему. И формула цивилизации изменилась с представления о ценном как о том, что было и что есть, на то, что будет и должно быть. Критерий «должно быть», идеал, сразу поставил под удар ценности веков, традиции. Если прежде сознание народов представляло будущее как повторение прошлого (пусть немного подправленное), то Новое Время стало представлять будущее как совершенно новое, совершенно отличное от прошлого явление. И это впервые отделило прошлое от будущего, разорвало связь времён. Поначалу этого никто не заметил, но философия Нового Времени озадачилась неразрешимым вопросом: может ли старое создать новое и может ли то, что есть, создать то, что должно быть?
Не случайно в результате этого переворота возникло определение архаики как безнадёжного, невозобновимого устаревания. Это была подмена, но она произошла. Для традиционного сознания это было немыслимо, поскольку старое воспринималось как ушедшее в другое состояние, но живущее рядом, действующее наравне с актуальным. Не случайно слово архее имело два значения – изначальное и власть. Не было значения старого, изжившего! Фактически это слово означало власть изначального. Переворот сознания впервые архаичное стал воспринимать как негодное, требующее утилизации. Это был шок. Народы, воспринимающие себя как результат прошлой работы, работы предков, никогда не представляли свою жизнь с нуля. Однако новое время поставило условие: ты не войдёшь в новый мир, если не отбросишь старое, архаичное.
В этот момент переворота сознания изменились культовые приоритеты. Если традиционное сознание опиралось на прошлое как на строение, нерукотворно созданное Богом, а поэтому эталонное, которое нужно только длить и улучшать, то Новое Время сделало творцом Будущего и приоритетной силой самого человека, который мог начать строить Будущее как рукотворное явление. Культовые приоритеты отошли на задний план. Так возникла первая оппозиция Нового Времени: Новое – Архаичное.
Консерватизм рождался как естественная реакция на поверхностные, ошибочные или откровенно авантюрные доктрины. А если учесть, что в пылу полемики ни один из оппонентов не заботился о глубине доказательств собственных позиций, то он постоянно сталкивался с профаническими версиями оппонентов, которые на проверку оппонентами прекращали быть. Речь идёт о либерализме, реформаторстве, новаторстве, модомании, революционности, модернизме, авангардности, актуализме и проч.
То есть консерватизм действительно появился как реакция на концептуальный футурологический экстремизм, отрицающий актуальность прошлого как изначального. Первая реакция консерватизма – это протест против нового времени, требовавшего ради будущего заложить прошлое, то есть прошлое утилизовать, чтобы освободить руки человека для рукотворения Будущего. Первая задача консерватизма была защита Прошлого как Изначального, против его унижения и уничтожения, защита его влияния на Настоящее и Будущее, как несомненное условие существования последних двух. Консерватизм пытался воссоединить времена, восстановить связь времён и защитить прошлое от утилизации, уничтожения, превращения Изначального (существующего по сю пору) в Историю (несуществующую, ушедшую навсегда).
Надо сказать, именно отсутствие мощной консервативной мысли до сих пор числит Прошлое, Изначальное как Историю, то есть как сумму историй, пришедших исстари, то есть занятных рассказов о прошлых подвигах, а не как основу, которая делает настоящее не самобытным, рукотворным, а лишь продолжением Прошлого, а Будущее как целью Прошлого. Иначе говоря, попытка отсечь Прошлое от Настоящего и Будущего без консервативной защиты противникам Прошлого пока удается.
6. Консервативная реакция на представление о Будущем как идеальном мире
Новое время повернуло сознание не только от прошлого к Будущему, но и заменило содержание и того и другого. Не случайно в этот момент появились множественные Утопии об идеальном мире. Сращивание будущего с Идеальным Миром, светлым миром, окончательно перевернуло сознание.
Традиционное сознание числило прошлое как средоточие чистоты и полноценности. В индуистской традиции это был Золотой Век, который деградирует к Железному. Новое Время перевернуло знаки достоинства и начало показывать Прошлое как Мир Мрака, а Будущее как Светлое и Чистое. Таким образом, человеческое сознание отрывалось от изначальной почвы. Возникал соблазн – откажись от прошлого, и ты воплотишь мир по своей мечте.
Консерватизм возник как защитительная реакция на авантюрную оценку прошлого. Если представить прошлое как сплошной кошмар, то возникает законный вопрос: если будущее постоянно превращается в прошлое, то не будет ли это будущее, перешедшее в прошлое, уже на следующий день проклятым? Не обессмысливается ли тогда человеческая цивилизация в целом? Консервативная мысль становится на защиту человеческого бытия, защищая прошлое как изначальное – существующее сегодня, необходимое, живое и жизнеспособное.
Консервативная мысль не позволяет отбрасывать из прошлого даже то, что отбрасывало его самого. Советский режим создавался как однозначно антиконсервативный, не имеющий никакого отношения к прошлому. Требование обнуления истории было заявлено в самом гимне – «Интернационале», где этот тезис одновременно с очернением прошлого пелся миллионами обманутых простаков.
Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим,
Кто был ничем, тот станет всем.
В этой песне формула антиконсерватизма представлена в трёх строчках. Прошлое – мир насилия, его нужно уничтожить до основания, то есть мир превратить в прах, в ноль, обещан новый мир, где каждый, кто туда пойдёт, станет «всем». Банальный социальный соблазн, заманка, использующая страсть человека к самообману и чуду, но которая побеждает здравый разум, за что приходится расплачиваться.
Более того, именно большевики консервативное течение назвали по-всякому и пытались строить Советский режим по негативно-симметричному лекалу. Увы, сама логика построения советской системы пришла к традиционным параметрам: вместо отказа от государства – было его усиление, вместо определения новой эры с 1917 года – возвращение к христианской версии летоисчисления, вместо ставки на пролетариат – ставка на профессионалов-«специалистов», вместо революционной вольницы – жёсткий порядок, вместо «12 половых заповедей пролетариата» – однозначный Семейный кодекс, вместо уродливого Пролеткульта – классический балет. Мало кто заметил, что большевики ничего из манифеста на практике не реализовали! Всё вернулось на круги своя, но … увы, идеологическая основа была такова, что удержаться жизнеспособному было невозможно, как невозможно логической системе удержаться на фантоме.
Светлое Будущее марксистов завершилось крушением, и осталось только то, что защищала еще до революции консервативная мысль. Консервативная мысль могла бы торжествовать, однако отбрасывать советский период в мусорную яму истории она не будет, поскольку советский период ещё явственнее показывает, что отрыв от Изначального, находящегося в Прошлом, не сулит ничего хорошего никакому обещаемому светлому будущему, напротив сохранённые, консервативные ценности становятся востребованными самым радикальным революционным режимом.
Именно поэтому каждая эпоха приносит опыт, который требует концептуального доосмысления и однозначного укрепления самой доктрины, чтобы человек, опираясь на неё, не проигрывал с такой лёгкостью идеологические битвы, чтобы затем попасть под пресс консервативной Логики Жизни, как это произошло в советскую эпоху.
7. Минувшее не всегда прошлое
Чтобы лишить оппонентов однозначности в определении прошлого как того, что сию секунду осталось за спиной, напомним, что прошлое – это не минувшее, то, что сию секунду осталось за спиной. Это – минувшее, а прошлое – то, что должно пройти, это некое событие, некий предметный цикл, который может длиться больше, чем миг. То есть минувшее совсем не то же, что прошлое, что значит: прошлое может длиться в тот момент, когда идёт настоящее. Иначе говоря, прошлое, даже если оно уходящее, даже если оно проходящее, оно может быть частью и в будущем. А это значит, противопоставлять прошлое настоящему и будущему нужно с большой оговоркой и значительной суммой доказательств.
8. Консерватизм и традиционализм
Чтобы разобраться в явлении, надо разобраться в самом понятии, чтобы выделить, разделить, отделить – то, что потом может быть правильно использовано. Особенно это касается понятий смежных, союзных, воспринимаемых чуть ли не как синонимы. Смежные понятия существуют, и это составляет трудность в нашем исследовании. Поэтому трудностью лучше озадачиться в начале исследования, чтобы не умножить ошибки. Поэтому два слова о синонимии, которая едва ли основная причина множественных смысловых ошибок.
Синонимия со школьных лет определяла слова, схожие по смыслу. Но в природе и в языке синонимов не существует, иначе на один предмет претендовало бы несколько слов, и одно слово могло бы означать несколько предметов. Язык такой неэкономности и путаницы позволить себе не может, поэтому синонимия как чисто методическое, обучающее, школьное явление нас не должна сбивать с толку. Если в школе для обучения детей в поиске, в подборе слов идея синонимии приемлема, то в науке, в точных исследованиях – ни в коем случае. Если в школьных условиях «приятный» и «хороший» можно представить, как слова, близкие по значению, то в требовательных условиях это несомненно разные слова с небольшими смысловыми совпадениями.
В науке же вообще различие смысла на пять процентов даёт новое понятие. И чем актуальнее слово, тем более оно обрастает отличающими смыслами, а не наоборот. К примеру, у северных народов десятки слов, обозначающих снег, и никакой синонимии. Точность и только точность.
В нашем случае речь идёт о размежевании понятия консерватизм с рядом понятий, которые неприятелями сваливаются в кучу. Мы последовательно разберём эту кучу.
Начнём со смешения понятий консерватизм и традиционализм. Начнем с разъяснения того, в чём их смежность, то есть наложение понятий.
Перво-наперво, это однозначное положительное обращение к прошлому. Традиционализм – это идеология передачи опыта через века от поколения к поколению (traditio – передавать), из рук в руки, из уст в уста. Несмотря на то, что традиционализм – предмет отдельного исследования, особенно в контексте геноновского перекоса в пользу сакрального ограничения традиции, противопоставившей традиционное современному, мы отметим самое существенное.
В понятии традиция определяется всё переданное из поколения в поколение. В самой концепции нет смысловой детализации: это идеология передачи всего по наследству.
Здесь возникает конфликтная зона, которая ставит крест на синонимии.
Всё ли передаваемое имеет смысл передавать? Это вопрос приводит нас ко второй части этого процесса – приёму. Есть ли смысл всё передавать, если следующая историческая эпоха в этом уже не нуждается или попросту не может принять? То есть не всё переданное принимается!
А принимает переданное именно консерватизм – то есть этот принцип осуществляет отбор того, что подлежит сохранению. Это существенная разница при конфликте интересов. Если традиции нужно передать всё, обозначить свою ценность в будущем в полной мере, на все сто процентов, то консерватизму принять нужно только существенное, полезное, ценное, достойное, дееспособное, конкурентоспособное – то, что выживет в будущем. Иначе оно не выживет, что станет ударом по консервативной школе. Это говорит о том, что не всё традиционное выживет на следующем этапе передачи. И конфликт интересов оказывается в том, что консерватизм отказывается принимать нежизнеспособное переданное.
Рене Генон, известный, хотя и «суженный», традиционалист, предложил в содержание традиции только сакральное – знание, церемонии, духовные практики, – которое вроде бы само собой является ценным, поэтому и скрытым. Но во-первых, не все сакральные традиции были переданы и не все живы, в частности, орфические традиции, не все традиции переданы в изначальном виде, к примеру, халдейские традиции включила в себя каббалистическая традиция, в-третьих, не все доказали свою состоятельность уже после передачи – к примеру, шаманизм. Именно поэтому витает вопрос: а передача денег из поколения в поколение, передача технологий, передача простых материальных средств по наследству входит в традицию? Если, следуя геноновской логике, нет, то нужно ответить, почему – почему знания являются предметом передачи, а их материальное воплощение и результаты – нет. Короче говоря, вопрос о предмете, содержании традиции ещё открыт, и традиционалистам нужно над ним поработать.
Это первый аспект – аспект качественный. Второй аспект количественный. Каждое поколение не остается вне творчества и создаёт свои ценности. Они накапливаются. И в один прекрасный момент ставится вопрос об экономии передачи, потому что, попросту говоря, объемов для сохранения всего, даже и ценного, попросту не остаётся. Это может на себе проверить каждый читающий человек, наблюдающий за упорным и нескончаемым пополнением своих книжных полок: книг все больше и больше, они идут нескончаемым потоком, а хранить их негде. Поэтому консерватизм, не обладая ресурсами сохранения, ставит вопрос к традиции – увеличения качества передаваемого для уменьшения количества передаваемого.
И тогда конфликт выливается в практическую плоскость. Консерватизм включает одну из своих консервирующих техник – утилизацию, то есть уничтожение, превращение формы в сырьё, созданное – в уничтоженное. В этом драма между смежными принципами.
Снятие напряжённости между консерватизмом и традиционализмом находится пока в рамках музеефикации. Если бы человечество сохранило бы всё нежно любимое от предков – от домотканых очаровательных половиков – до трезубых стоговых вил, рукодельной посуды, то планета давно бы превратилась в огромный склад гниющего раритета. Это, не учитывая новой автомобильной эпохи с её железосодержащими раритетами. Поэтому музей стал спасительным компромиссом между традиционализмом и консерватизмом.
Итак, консерватизм кристаллизует свое значение в отношении с традиционализмом, озабоченным передачей в будущее всего прошлого, тогда как консерватизм в борьбе отстаивает передачу для сохранения только лучшего, достойного и дееспособного.
На самом деле именно неспособность консерваторов ввести чёткий механизм сепарации традиции и привёла к тому, что понятия отождествили, смешали, синонимизировали, загнали в тупик и умертвили – сделали знаком крайнего упрямого, тупого погружения в угрюмое прошлое.
9. Есть ли пути у прогрессистов?
Прогресс по определению – движение вперёд. Возникает вопрос: это куда, вперёд? Движение по дороге вперёд от деревни Кочкино до деревни Логовое является прогрессом? Если нет, то не всякое движение вперёд – прогресс. И где то пространство, в котором осуществляется движение вперёд? Прогрессисты не особо об этом говорят, заявляя о движении к общему счастью и благополучию, в первую очередь, материальному. В этом отношении прогрессизм вызывает только недоумения, которые хорошо отразил в своей книге «Проблема прогресса» (М., 1998 г.), основанной на лекции в Харбинском университете, Николай Устрялов. Он довольно спокойно разобрал все понятия, которыми оперируют прогрессисты. «Что такое счастье? Трудно найти понятие более зыбкое и субъективное. Счастье в довольстве. Руссо полагал, что счастливее всех были первобытные люди, не тронутые культурой. … Древний поэт утверждал, что «величайшее, первое благо – совсем не рождаться, втрое – родившись, умереть поскорей» (с. 9) А если вспомнить о стоической школе римского императора Марка Аврелия – то счастье это то, как ты сам воспринимаешь реальность, то, как ты к ней относишься, поэтому любое приемлемо, потому что можно воспринять как счастливый удел. Победа в бою – прекрасно: лавры на голову, смерть в бою – прекрасно: память высокая потомков, ранение – замечательно: умирая, оценишь прелесть жизни и покажешь эту прелесть остальным в назидание.
В этом смысле прогресс остаётся довольно неопределённой категорией, с которой ещё нужно выяснять отношения. И консерватизм, не собираясь дискутировать с прогрессистами, просит только разобраться им самим со своими понятиями, чтобы иметь основания на полемику. Во всяком случае, объявлять консерватизм тугим регрессистом, тормозящим прогресс, только потому, что он требует разобраться в понятиях и деталях, странно. Конечно, это позиция для многих неудобна, но не всё верное удобно. Тем более удобство, комфортность никогда никто не признавал критерием истины.
10. Постоянство не консервативный признак
Проблема отношений с союзными концепциями упирается в то, что в этом деле нужна точность, чтобы союзники не наступили друг другу на ноги. Но иногда союзники не выразили себя идеологически, остались не названными. Поэтому их приходится называть.
Само понятие на заре консерватизма было не только неправильно понято, но и довешено многими несвойственными понятиями. У многих теоретиков, в частности, у Победоносцева, консерватизм определялся как ставка на неизменность и постоянство, то есть становился синонимом постоянства, незыблемости, неизменности.
Это неправильно. В слове есть чёткое значение – сохранение, хранение, защита. Для значения постоянства есть другое слово константинизм (от constanta, константа, постоянный). Несмотря на то, что такого концептуального направления не существует, мы его называем, чтобы те, кто озадачен полезной миссией сохранить в изменении постоянное, занялся этим в рамках корректных и ответственных.
Несомненно одно: есть наложение в том, что консерватизм несомненно будет не прочь сохранять постоянное, но если это постоянное будут ценным и дееспособным! Таково условие. Постоянное идёт через исторические эпохи, имея несомненное достоинство и дееспособность. Иначе никто бы не думал его сохранять.
Однако это не значит, что постоянное с истекшим сроком применения есть смысл объявлять вечно постоянным и требовать от консерватизма его сохранить. Сто лет сохранения – большой срок, но сто лет – уже не двести. Иначе говоря, инерция постоянства не может пленять консерватизм. И конфликт, аналогичный предыдущему понятию, разрешать тем же способом: проверять постоянное на качество, дееспособность, востребованность. Поэтому вместо того, чтобы заставлять консерватизм сохранять всё бывшее постоянное, константинисты должны подумать, как им сначала обеспечить качество постоянного, затем обеспечить его дееспособность в изменчивости зыбкого мира, а уже потом претендовать на переданность и сохранность.
11. Почвенность и консерватизм
Если убрать сермяжные русофильские ассоциации понятия почвы, то мы придём к понятию стабильности, устойчивости, основательности. Почва является эмблемой того, на чём стоим, на что опираемся.
Здесь опять происходит подмена, которая вредит консерватизму.
Жажда стоять прочно на своих двоих и на земле, требование укоренённости в природе человека, всю свою историю живущего с ощущением земли под ногами. Земля тысячи лет была понятной точкой опоры. Однако с развитием внутренней жизни человека оказалось: почвы как плоскости под ногами – мало. Нужна точка опоры в душе, в мыслях. И далее почва – это земля или Земля? Иначе говоря, понятие почвы стало на глазах расширяться, а так как концептуально не было оформлено, то и – распадаться на почвенность именно как приверженность к вегетативному жизненному циклу, идущему «от сохи», и на основательность – как принцип человеческой деятельности.
Конечно, это в большей степени пересекается с консерватизмом, заботящемся о лучшем как об опоре, условии основательности, устойчивости, но опять-таки, принимать любую почву, включая заражённую, любую опору, любую устойчивость, консерватизм не станет. И не надо его заставлять сохранять сгнивший фундамент хоть дома, хоть духа.
Консерватизм как эквивалент укоренённости не выдерживает критики, если взять консервативный принцип в преломлении разных природ, разных стихий, разных почв и разных масштабов, о которых мы упомянули выше (земля или Земля?). Есть стихии, символически давно имеющие не почвенную (даже антипочвенную!) маркировку, к примеру, море как разверзшаяся стихия, противопоставленная своей неустойчивостью твёрдости почвы. Эту оппозицию насытили своими соображениями о фундаментальном различии почвы и моря геополитики. Так что почвенникам надо разобраться с морем в контексте определения масштаба почвы как земли или Земли.
Опять же не всякая земля почвообразна, поэтому плодовита (к примеру, болото), и не всякая вода водообразна (к примеру, лёд Арктики и Антарктики). Есть почвы, которые не пригодны для укоренения, к примеру, та же Арктика и Антарктика. Поэтому понятие почвы, укоренённости, там не выдерживает критики, хотя консервативный признак совершенно спокойно реализуется во льде как застывшей, законсервированной воде.
Почвенникам надо развивать своё понятие почвенности, чтобы показать, что почва – это то место, где должно возобновить жизнь какого-либо лучшего из сохранённого. Если почвенники будут предлагать консерватизму всякую грязь под ногами, отравленные реки, то вряд ли будет найден общий язык между школами и концепциями.
Усугубляет отношение консерватизма и почвенников то, что нынешние почвенники совершенно распущены в концептуальном плане. Одни люди – люди примитива и смотрят на почву как на свой огород, называют себя деревенщиками и не собираются отвечать на вопрос, а можно ли считать пустыню Сахару почвой? Другие называют себя зелёными, гринписами, но торгуют почвой самым примитивным образом, и их призыв сохранить природу оборачивается необдуманным сворачиванием производства, третьи уходят слишком глубоко в физическое понятие земли (последователи Вернадского), либо слишком глубоко в мистическое понятие о ней же (те же последователи Вернадского, только с ноосферного конца).
Как бы то ни было, совершенно несомненно, что требуется мощная почвенная доктрина, которая могла бы гарантировать место жизни и место роста сохранённого лучшего, как в материальном, так и в духовном плане. Консерватизм в этом заинтересован, поскольку нужно сразу уйти от конфликта интересов, поскольку не всякое лучшее не на всякой почве будет расти и возобновляться. Почва диктует зерно и сев, а не наоборот: каким бы ни было золотое зерно, оно не диктует сев – посеянное на камнях, оно при самом завораживающем блистании своих золотых боков, не прорастёт. Поэтому почвенники должны дать понятие возобновимости лучшего на всех существующих почвах. Для этого им нужно выйти на понятие расширенное и содержательное, чтобы почвенные идеологемы не вызывали пристрастной иронии, но были призывом к взросшему в прошлом и сохраненному в настоящем зерну шагнуть в будущее.
12. Консерватизм и ортодоксальность
Ортодоксальность была средневековым предшественником консерватизма. То, что сейчас кличут консервативным, тогда называли ортодоксальным. И ныне, для того, чтобы уязвить консерватора, его называют ортодоксом.
Несмотря на очевидное несовпадение терминов, остановимся на нём, так как понятие осталось до сих пор и им называется – в латинском и всех остальных изводах – ортодоксальная церковь, – надо остановиться на этом слове, поскольку заявленная основа консервативности – Православие – требует ясности.
Orthos, ортос – правильный, упорядоченный. Правильный, разумеется, лучший. Но очень многие конкурирующие концепции религиозного толка называют себя правильными, верными. Далее, если оставить внутренние богословские споры, российский консерватизм должен ответить на непраздный вопрос: как находить общий язык, например, с английским консерваторами, у которых традиция первых протестантских времён – первых раскольников в католичестве, основавших протестантскую англиканскую церковь, которую ещё и возглавляет королева, что для православной системы патриархата немыслимо по определению (patrio, патрио – отец)?
Конечно, если идеология собирается иметь сугубо местный характер и не собирается вести диалог с зарубежными союзниками, то можно и привязать содержательный аспект. Но сама содержательная часть разорвёт теорию консерватизма. Лучше консерватизму участвовать в конкуренции идеологий как арбитру, а не как концептуалисту: отобрать для сохранения лучшее, чтобы была ясность, что брать для сохранения. А если учесть, что доктринальные, исторические, концептуальные, церемониальные, авторские преимущества Отцов Церкви, создателей Православия несомненны (хотя бы потому что протестантские секты работают на материале, отобранном именно отцами Церкви именно для Церкви, – можно без особых дискуссий забрать у них наработанное и предложить им заново переработать сорок пять евангелий, столько же апокрифов – они все известны, – а потом уже на что-то претендовать), то консерватизм, выступив над схваткой, сохранит преимущество высокого нейтралитета и сохранит объективно выигравшую доктрину.
Поэтому национальные консерваторы будут предлагать своё лучшее в конкурентном виде. И побеждает тот национальный консерватизм, который сохранил для человечества максимум лучшего этого человечества.
Трудность составляют отношения к иноприродной традиции, которая даже по времени существования напрягает ситуацию в самом консерватизме. К примеру, древняя доктрина индуизма создала целый культ Вишну — Бога Хранителя. Это значит, что традиция консерватизма древнейшая. Это усиливает консерватизм, расширяет его основания, но … как относиться к этому? Это очень серьезный вопрос.
Далее, греческий бог Протей, сохраняющий себя в изменениях, несмотря на то, что уже сошел с исторической арены, великолепный символ, аутентичный консерватизму. Как быть?
Нет сомнения, что и иудаизм, и ислам, и все без исключения секты предъявят свои права на ортодоксальность – в каждой религии есть крайние ортодоксы (хасиды, ваххабиты), способные поспорить о мере своей ортодоксальности со всем светом.
Получается, и в отношении ортодоксальности консерватизму следует занять позицию над схваткой, выясняя меру правильности и правоты каждого течения. Любые попытки занять экуменическую позицию, совместить, смешать, вряд ли приведут к успеху, как это не удалось самим религиям. А вот поставить планку убедительности консерватизм может: убеди – тогда будешь сохранён лучшим правильным.
13. Реакция консерватизма против реакционности
Консерватизм во время большевиков назывался реакционным. Слово «реакционный» стало односторонним клеймом, хотя так можно назвать любую активную силу, отвечающую, реагирующую на наступление противника на основы её существования. Реакция Красной Армии на восстание Кронштадта и бунт тамбовских мужиков не называлась реакцией, хотя все её признаки были налицо.
Разумеется, консерватизм родился как реакция на забвение прошлого, на презрение к традициям, уничтожение народных начал в стране – на ликвидацию почвы под ногами народа, короче, как реакция на разрушение, растление, деградацию. Было бы странно, если бы этой реакции не последовало. Если бы не последовало, то можно было констатировать, что организм мёртв. Консерватизм как реакция на распад показал, что страна, народ живы, они не согласны умирать, не согласны с исторической утилизацией, не согласны на забвение и уничтожение. Консерватизм – нормальная реакция матери и отца для защиты своего ребёнка и дома, если на него нападают бандиты. Поэтому реакция – совершенно нормальное защитительное действие.
То, что клеймо прилепилось, дело пропаганды. Если посмотреть попристальнее, в слове «реакция» нет криминального начала, но есть элемент представления о защитительном, совершенно справедливом, рефлексе.
Этот момент, который всегда похож на мгновенную непродуманную реакцию, большевики использовали, чтобы представить разумную осмысленную реакцию как бессмысленную, тёмную, мрачную, подземную реактивность. Это незаметный, но важный сдвиг смысла при переходе с одной формы слова к другой.
Реакция и реактивность – разные вещи, несмотря на однородность. Точность в разделении нужна, потому что реакция – это осмысленный ответ, а реактивность – безотчётный, нервный, ответный импульс. Поэтому постоянное желание противников консервативной мысли подменять одно другим, мол, реакция – это всего лишь пустой нервный импульс, вторичный, не основной, производный, который и внимания не стоит – должно быть пресечено. Надо разделить формально однородные смыслы путем чёткого разделения двух понятий: реакции как осмысленного справедливого ответа на реакционность – нервную наступательную, неплановую, необоснованную дрожь.
Несомненно, важным в понимании природы реакции остаётся юридический вопрос. В контексте понятия, ясно, что реакция – это ответ на наступательную, агрессивную разрушительную силу (именно реакционную!) – с правовой точки зрения, на основе имеющихся правовых норм. Иначе говоря, консерватизм – это юридически толерантное начало, оно не имеет агрессивного начала – и это делает консерватизм юридически чистоплотным учением. Так возникает консервативная формула реакции против реакционности.
14. Консерватизм и ретро
Второе легковесное негативное определение – в ретроградности. Ретрограды – обращенные в прошлое, презирающие будущее. Ретрограды идеализируют прошлое, поэтому они в нём остались.
Несомненно, есть люди, которые остались в прошлом, это старики, ветераны, которые прожили жизнь, и всё их личное лучшее осталось позади.
Это лирическое начало есть в консерватизме, но его нужно различать, как нужно отличать защиту прошлого от защиты всего того, что было в прошлом. Если взять образ двуликого Януса, то ретроград – тот, кто смотрит в прошлое и только в прошлое, а консерватор – это лицо в динамике – лицо, смотрящее назад, но поворачивающееся вперёд.
Если ретро не становится наступательным принципом, то это нормально, но если есть тот, кто ретро двигает в будущее только лишь потому, что оно вызывает нежные чувства – это губительно. Как бы то ни было, в консерватизме, при всей чувствительности отношения к прошлому, более прагматический подход – с него спросят за сохранение лучшего, за сохранение жизнеспособных форм при постоянно наступающей смерти, а не за перенос всего прошлого в будущее.
15. Частность консерватизма в составе единого концептуального свода
Каждое учение губят его неудачные проповедники, а также исполнители, полные инертной энергии распространить частное учение во всём, на что бросается взгляд.
Причины исторических неудач консерватизма стоит поискать в самом консерватизме и его инерционных носителях. Если не понять истинную природу консерватизма и дать волю примитивной инерции законсервировать всё, то мир, жизнь остановится.
В концептуальном плане это может произойти от недооценки деталей, к которым мы обращаемся, и неумения вписать консерватизм в разнообразие концепций.
Нежелание заниматься деталями, обрекает автомобилиста на кювет, инженера ядерной станции – на аварию. В идеологическом плане это напоминает засеивание поля всеми видами семян без разбора – от пшеницы до чертополоха.
Разнообразие произросшего будет замечательным, но даже в сено это месиво превратить будет нельзя, особенно если наряду с лютиками будут расти ядовитые черемиса и волчьи ягоды.
Смешанное разнообразие замечательно, только пользоваться этим нельзя. Разнообразие не смешение, а ряд отдельных образов. Если взять вегетативную аналогию, то есть у каждого злака своя грядка: для пшена – одна грядка, для моркови – другая, для чертополоха – место за забором. И это хорошо, пшеницей мы будем питаться, а черпотополоху удивляться, как Лев Толстой в «Хаджи Мурате», его стойкости, прочности, бурному дикому цветению.
Разнообразие достигается размежеванием и упорядочиванием, а не смешением, – чтобы определить, с кого какой спрос и кому какая грядка.
Поэтому от внутреннего размежевания, уточнения нам нужно перейти к оппозиционным инородных концепциям, которые, в конце концов, покажут свою союзность, а не оппозиционность. Но для этого нужно опять-таки уточнить детали, в которые многие инерционно мыслящие и тенденциозные интеллектуалы вдаваться не хотят, чтобы не потерять свою монолитность и показную бескомпромиссность.
Нам не нужно показывать бескомпромиссность, нам нужно разобраться в вопросе, чтобы решение было плодотворным, а не бравурно-лозунговым и показным.
16. Консерватизм и либерализм
У каждой концепции к другой есть претензии, которые их разделяют. Особенно это касается незрелых форм учений, их исторических примеров. Так как любая идеология развивается и зреет, то, по уму, надо рассматривать зрелые формы отношений, но, к сожалению, в массовом сознании ходят и имеют влияние именно незрелые, исторические формы. Так и получается: что концепции разделяют незрелые, поверхностные, но массовые прецеденты, а не сама концепция. Ведь не секрет, что если спросить массового человека, что в его понимании либерализм, свобода, он ответит примерно в том духе: это когда всё можно.
Но так как либерализм тоже предмет сохранения, есть смысл наметить отношение консерватизма к либеральной теории, рассмотрев некоторые исторические примеры, чтобы подчеркнуть неприемлемость той части либерального учения, которая не подлежит сохранению, и отметить ту часть, которая, несомненно, имеет плодотворные перспективы.
Один тонкий либерал высказал ироничную мысль, что либерализм был сначала создан теми, кто не хотел работать и старался объяснить, почему это правильно. Первый либерал античности Диоген из Синопа, который не мог найти в Афинах людей, ходя среди бела дня по рыночной площади с фонарём, объяснял свою леность тем, что он ни в чём не нуждался. Он жил в бочке, пил из луж, ходил в рубище, бранился со всем светом. Тогда он был Платоном и платониками прозван, вслед за своим учителем Антисфеном, собакой (киником – от kynios, собака). Это в Афинах – одной из колыбели той же либеральной европейской цивилизации – создана была школа, которая дала имя цинизму.
Жажда обеспечить себе индивидуальное удовольствие, праздность – красная линия либерализма, которая всегда упиралась в обвинение: мол, не дают (консерваторы, ретрограды и проч.) работать. Это не я праздный, это противники мешают работать. Поиск помехи в деле реализации самого себя, своих идей, привела к обвинениям помехам: мол, мешают консервативные условия, тиски. Но при наблюдении мечтания просто никак не были реализуемы.
Есть притча из «Веданты». Идёт ведант в город и видит, что лежит у дороги праздный человека и жуёт соломку. Увидев веданта, он просит у него покушать. Ведант говорит: смотри, люди строят дом, и у них есть хлеб, почему тебе не присоединиться к ним? – Они мешают мне и моему замыслу, – отвечает лежащий у дороги. – Как они мешают и какому же замыслу? – спрашивает удивлённый ведант. – Они меня заставляют носить камни тогда, когда я мечтаю вытесать дом из цельного камня, огромного камня, который заточён в той горе, – и он показал на гору в три тысячи локтей от дороги. – Зачем тебе это? – спросил удивленный ведант. – Тогда не надо будет корчиться и носить эти камни! – воскликнул лежащий у дороги. – Ну так принести этот камень и выточи этот дом, – сказал ведант. – Так в том и дело, что эти неумехи капризны – они не хотят его принести, чтобы я выточил из него великолепный дом. Ведь я один не могу, один я могу носить только камни.
Далее, в Новое Время, время генерации утопий, произошло усложнение – нужно было отвоевать право мечтать над утопиями и отстаивать получение права утопиям дискредитировать прошлое и на основании этого не работать, не служить, не подчиняться нормам морали. Наглядный пример – Жан-Жак Руссо, автор теории естественного права. Дидро от вольнолюбивого Руссо был в постоянном негодовании из-за необязательности, бездельности, праздности, голословности. Это не считая брошенных семьи и детей, в оправдание чего Руссо не поленился написать огромный фолиант «Исповедь». Руссо призывал к природе, к естественному, но не удосужился хотя бы сымитировать свой призыв, в отличие от своего честного последователя американца Генри Торо, который в простоте прожил у озера верно и преданно много лет. Но если говорить по существу, то в истории неизвестен ни один пример, чтобы новорожденный младенец тут же воспользовался хотя бы одним своим естественным правом, прописанным Руссо. Провозглашенное право без сформированной возможности его реализовать оказалось пустым сотрясением воздуха. Но для многих хитрых людей это оказалось не недостатком, а достоинством – возможностью требовать от властей реализовать множащиеся естественные права, несмотря на их нереализуемость. Но оказывается можно с успехом требовать и невозможное, чтобы оправдать не только свою бездеятельность, но криминогенные умыслы.
Несомненным «достижением» либерализма в Новое Время было освобождение от обязательств, от ответственности, поскольку – свобода была не только для слова, но одновременно и от обязательств перед «отжившим строем». Но освобождение себя от консервативных обязательств приводило к полному аморализу и деградации личности, что в конечном итоге не принял и сам либерализм, обязав свободного человека чтить Закон.
Либерализм сначала был отстаиванием права выбора между мечтой и делом. Право мечтать и ничего не делать, право поскандалить и высказать любые мысли, право на маниловские замки стали завлечением в «учение» молодых и горячих демагогов. Но когда стало понятно, что какой бы «свободный» юноша ни был, какими бы правами по свободе слова он ни обладал, он не выскажет ничего толкового и полезного о вещах, в которых он несведущ, свободная глупость перестала устраивать самих либералов.
Либерализм стал искать свои основания в более надёжном месте – противопоставлении себя с государством, но по той же схеме – оно мешает. Это оказалось более ловким делом. Государство всегда плохое, потому что оно не учитывает индивидуальных потребностей, оно всегда насилие – набор тезисов, который всегда сошьёт знамя для либерального импульса.
Сразу оговоримся, что либеральная установка на индивидуализм вызывает сомнения. Поскольку в слове нет субъектности, ведь с таким же успехом свою либеральную субъектность может провозгласить и само государство в отношении, например, других государств. И это происходит, и это, как мы знаем, заканчивается войной.
Но ясно, что либерализм, не имея прочной аутентичной доктрины, строится на обвинениях, то есть у либерализма строго негативное происхождение. Надо сказать, что это крайность, которую настоящие либералы должны нейтрализовать, и позаботиться об аутентичной теории свободы – свободы как свободы необходимого действия, поскольку определение свободы как свободы выбора не имеет отношения к свободе. Свобода это всегда правовое преодоление препятствия в действии.
В этом контексте свобода выбора – неточное определение, когда нет ясности предмета выбора. Если нет выбора, если он не предложен – так что, свобода невозможна? Это ошибка – определять свободу через право выбора. Можно не дождаться предложений. И не надо ждать, чтобы не остановиться на концепции выборизма. Нужно свободу строить на иных основаниях, чтобы получить аутентичный либерализм.
В силу того, что с негативным «либеральным» подходом не под силу что-то создавать, «освободители» шли путем разрушения, беря бастион за бастионом. Пошло отвоёвывание либерализмом права на половую вольницу. Семья стала консервативным явлением, а вольница – либеральным. Разумным людям это всё странно. Отказ от консервативного института семьи возвращает либерализм в самые дремучие времени – к временам пещерной половой вольницы. Но ясно, если бы не развитие консервативного семейного начала, человечество осталось бы в пещерах. Для идеальной либеральной версии отношений полов пещеры вполне достаточно. Непонятно, почему они оказались столь непоследовательны в этом отношении и почему вслед за влечением не переселяются в пещеры?
Борьба некоторых либералов за свои исторические формы вызывает сожаление, поскольку до сих пор либерализм часто предпочитает идти по пути негативного самоутверждения – через отрицание консервативных начал путем самых неприличных подмен. К примеру, если либералам удаётся упростить ситуацию и «завязать» консерватизм только на прошлое, а себя только на будущее, они выигрывают. Достаточно провести опрос: вы хотите в прошлое или будущее? Какой здравый человек ответит, что второе? Хотя бы потому, что будущее возможно, а прошлое нет. Ловушка, придуманная недобросовестными либералами, эффективно срабатывала всегда, особенно когда им удавалось добиться оппозиции этих понятий.
Несомненно, либералы пользуются слабостью людей, которые тяготеют к простоте и однозначности позиций. Умный человек никогда этого выбора не будут делать: несомненно – будущее, но на основании прошлого, которое есть капитал для развития будущего. Формула очевидна и проста, хотя простота эта внешняя. Попробуйте ей следовать хотя бы в быту на уровне, к примеру, домашнего холодильника – в какой момент прошлое заканчивается и надо начинать новый цикл – менять холодильник? Он работает, хотя и не совершенный, но он не прожил всю жизнь, не выработал свой ресурс, еще работает, но приходят знакомые и говорят, что они сменили холодильник и вам пора. Серьёзный вопрос для консервативной экономики.
Поэтому либералы берут упрощением, ведущим в однозначность, и стараются разделить мир на тех, кто в прошлом – старшее поколение – и поколение тех, кто пойдет в будущее – молодежь. Молодёжь всегда либеральна, всегда за новое, потому что она не прошла своего тяжкого пути, она неустойчива, не создала ничего особенного, ей нечем похвастаться, кроме планов на будущее. Именно это и подхватывает либерализм, разделяя поколения, разрывая преемственность, спекулируя на молодости, дерзости, романтизме, неформальности.
Примером такого провоцирования можно назвать роман Тургенева «Отцы и дети», где отцы изображены крайне сомнительно: одинокий бездетный неукоренённый ловелас Павел Петрович и его брат Николай Петрович, у которого побочные дети от любовницы-служанки. Нет, Тургенев не стал показывать крепкую классическую семью (любого сословия) с выводком здоровых детей и полной чашей в доме, каких в той России, которая переживала фантастический бум рождаемости, были миллионы, он показал маргиналов с обеих сторон и обобщил этих маргиналов как Отцов и как Детей. Очень некорректный роман. Однако вопросов бы не было, если бы не было этого жёсткого обобщения в названии. Это и было, собственно, причиной критики с обеих сторон, которая могла быть сведена к формуле, которую выразил один из современников: претензия не в том, что вы в романе написали, а в том, как вы его назвали. Действительно, назови Тургенев свой роман «В гостях», «Кирсановы и Базаров» – не было бы вопросов.
Если же предложить консервативную версию либерализма, то становится очевидно, что свобода – это не вседозволенность, не разновекторность, не произвол. Свобода возможна только в ограничении, и право выбора здесь не причём. Можно выбирать из многих, но выбирается одно. Человек из ста тропинок может пойти только по одной. Иначе, если он пойдёт по всем тропинкам сразу, он будет не свободен, а разрушен, раздёрган, заплутан. Поэтому свобода – это право идти в рамках ограничений, и – самое важное – строить алгоритмы этих ограничений, которые становятся основой. Право выборизмана создание новых оснований, новых алгоритмов – вот основа позитивного либерализма.
Как можно что-то развивать без консервативной основы? Как можно выращивать пшеницу без почвы, как можно кормить стебель без корней, не из ложки же. Думается, если либералу, сидящему за компьютером, посоветовать убрать сервер как агента у него самого под боком, то он не поспешит этого делать, потому что консервативный сервер работает на него верно и преданно. И рекомендации поставить вместо сервера статую Свободы или чучело чайки, он воспримет как издёвку. Вот так и оказывается – либералы на словах становятся консерваторами на деле.
Совершенно свободным может быть только падение. Восхождение – это методичность, дисциплина. Консерватизм не против принципа свободы, он против распада, который прикрывается свободой, и за плодотворность свободы, создающей то, что затем консерватизм будет сохранять. Консерватизм за свободу, которая прокладывает в будущее свои, новые пути, не взрывая те, что уже доказали свою значимость и ценность.
17. Консерватизм и реформация
Консерватизм определялся как контрреформация, как ответ на реформацию. Это ложное представление о консерватизме. Дело в том, что любая реформация ставила первую задачу – смести имеющееся, которое объявлялось мешающим. То есть любая реформация на самом деле реформацией не была, а была деформацией – ликвидацией форм либо доведением их до нерабочего состояния. Причём в подавляющем количестве случаев те, кто начинал реформацию, понятия не только не имели, чем этот процесс закончится и что взять вместо имеющегося, чем заменить имеющиеся формы, но и что он в действительности хочет. Иначе говоря, как раз реформацией – то есть восстановлением после изменения форм – у реформаторов не пахло. Наиболее показательный в этом отношении Мартин Лютер, который начал всего лишь бороться с индульгенциями, а закончил погружением Европы в страшные религиозные войны. Это говорит о том, что плана реальной реформации у него просто не было.
Самое интересное, что все реформации заканчивались восстановлением старого, только с другими флагами. Так стоило ли ломать старое, если оно восстанавливалось, только в ином обличии? К примеру, найти различия между католической и лютеранской церковью сейчас может только очень квалифицированный специалист. И самое интересное, что, по сути, за реформацией прятались не задачи изменения формы предыдущего, а другие цели, к примеру, политические – например, отделение германских областей от власти Католической церкви. Но это не реформация, это уже политическая борьба, церковная реформация здесь не причём. Ведь никто не называет реформацией отделение римской церкви от константинопольской, а называют этот процесс расколом, потому что налицо именно политические последствия.
Поэтому консервативный тезис, требование ко всем реформаторам простое: если вы хотите реформировать, так покажите, какие формы на какие формы вы будете менять. Если же нет второй части, то ни о какой реформации речи не идёт, а речь идёт о деформации, демонтаже, разрушении. Поэтому надо оговорить, что либеральные реформы постсоветского периода совсем не реформы, это скорее деформы.
Консервативная мысль никогда не была против реформ как способа улучшения. Но она была против смены существующих форм на несуществующие, на утопии, на счастливые пожелания, на иллюзии и мифы. И, несомненно, консервативная мысль против прикрытия реформаторскими тезисами установки на разрушение.
Как не нужно сохранение ради сохранения, так и не нужны реформы для реформ. Именно консерватизм искал формы и их менял, когда предмет сохранения изменялся и развивался. К примеру, реформирование греческой полисной системы в государственную – был не простой процесс, но он был понятным. Иначе говоря, тот, кто формы создаёт, тот и может их поменять. А тот, кто формы не создавал, тот их не может поменять, он их может только разрушить. Консерватизм как формирующее, форматирующее начало – всегда в авангарде реформационных процессов, только предметных и созидательных: не менять плохие или устаревшие формы на полное их уничтожение, а менять устаревшее на лучшее и современное. При этом консерватизм понимает, что есть формы, подлежащие смене, но не путём разрушения, а путём утилизации – спокойным методичным демонтажом.
Всё это говорит о том, что реформы есть явление сугубо консервативное – поэтому не стоит связывать реформаторство только с либеральным началом, у которого есть желание и энергия, но нет понимания сути процесса и реформаторского профессионализма.

1. Философские основания консерватизма
В контексте философского разделения на дисциплины, изучающие сознание и бытие, гносеологии и онтологии, консерватизм рассматривается в разделе онтологии. До всякого знания о знании человек, опираясь на логику бытия как сохранения жизни, осваивал технологии консервации. И по сю пору онтологические требования превалируют над гносеологическими.
Консерватизм взывает к жизни не потребность ума, а вынужденные требования жизни. Ум обходится без особого сожаления без сдерживающих начал. Иначе говоря, бытие требует приложения ума, а не ум требует форматирования бытия. Именно поэтому консерватизм неохотно разрабатывался в философии, поскольку в нём было не столько красивых идей, сколько некрасивого принуждения к довольно прозаическим вещам. Но и проза может быть великой, если доказывает своё бессмертие.

2. Историзм консерватизма
Положение об историзме – то есть необходимости судить о явлении с исторической точки зрения – с точки зрения той эпохи, в которую явление существовало, несомненное требование консерватизма, поскольку исторические формы консерватизма должны оцениваться с точки зрения той эпохи, а не становиться главной характеристикой самого консерватизма. Историческая форма и суть консерватизма – вещи разные. Есть формы, которые сам консерватизм отменил, преобразовал, утилизировал. И вменять то, что было необходимым тысячу лет назад, сегодняшнему уровню консервативной мысли, ненаучно.
Исторический путь любого явления – путь тернистый. Но это не значит, что его не надо было пройти. Если рассмотреть поподробнее реалии исторической эпохи, многое, по крайней мере, если не оправдывается, то объясняется. Поэтому история любого фундаментального явления – это проба, накопление, отбор, включение, комплектация. Поэтому судить о консерватизме по выступлениям заводчика Рябушинского или текстам писателя Леонтьева не следует. Следует точно и внятно отделять консервативную доктрину от попыток, проб, версий, мнений, ошибок о нём. Ну и, разумеется, от исторических версий. Но и недооценивать их тоже не стоит. Если деятели, авторы обращались к нему, пусть неудачно, ошибочно, значит концепт был востребован, значит Время артикулировало его необходимость. Иначе говоря, ошибки и версии – это не сама доктрина, а формы её востребования, формы возглашения. И это тоже ценно.

3. Эволюция против революции
Поклонники революции, по-русски, переворотов, никогда не удосуживались задуматься над сутью переворотов. Представлялось, что смещение власти есть смена власти. Увы, это не совсем верно. Смена возможна тогда, когда одни меняют других – с учётом того, что остаются у власти те, кто её менял. История всех революций показывают, что ни одна из сил, сместив власть, в ней не задержалась. Поэтому вопрос, произошла ли смена власти – открытый.
Однако можно констатировать одно: что факт переворота как раз был. Но переворот может не предполагать смены власти. Он может предположить только одно – разрушение этой власти. Достаточно посмотреть на схему власти в контексте переворота. Допустим, эта власть с монопольным компонентом, что выражается в пирамиде, где есть пресловутые ленинские «верхи» и «низы». Чтобы произвести переворот, нужно вписать пирамиду в круговой процесс, сделать ось и эту ось повернуть на 180 градусов. Что за этим следует? За этим следует смена места низа и верха. То есть пирамида переворачивается. Но что следует за этим же? Пирамида возвращается на место, то есть делает оборот еще на 180 градусов. Почему она возвращается на место? Да потому что квалификационно низы никогда не смогут выполнить роль верха, как корни не могут выполнить роль кроны, сколько дерево ни переворачивай. Поэтому за этим следует ещё поворот на 180 градусов, либо «сотрясание» представителей низа сверху на новый низ. И всё начинается сначала. Как был пролетарий рабочим на заводе, так и, взяв власть, на завод и вернулся. Только с разницей, что завод был морозовский, а стал государственным. И подняться до верха ему приходится тем же путём, что и раньше – снизу вверх путём упорного труда, из нищеты в благосостояние, никак не иначе. Обещанного революционного чуда – «кто был никем, тот станет всем» – не произошло.

КОНСЕРВАТИЗМ
То есть формула власти возвращается на место, а представители того, кого свергли, и те, кто свергал, остаются ни с чем. Консервативная мысль задаёт вопрос: есть ли смысл в революциях, если мы в результате получаем то же самое, только плюс кровавые гражданские войны, национальную катастрофу, крушение экономики, деградацию культуры, ликвидацию элиты? А если учесть, что все революционеры, насокрушав, как правило, попадают под ножи реставрации – что якобинцы во французскую, что ленинцы в октябрьскую, стоит ли тогда овчинка выделки даже для самих революционеров?
Революционеры спрашивают – неужели из революции никто не выходит победителем? Увы, есть несомненные победители. Но это уже другая история.
Консерватизм предлагает принцип поступательности, эволюции, против принципа переворотов. В качестве аргументов предлагается, во-первых, «экономия на революциях». Во-вторых, управляемость вместо хаоса. В-третьих, бескровность этого процесса. Постепенность роста, методичность в природе вещей. И это понятно: цивилизации рождались по природным законам, а не по законам переворотов. Если было бы всё по законам переворотов (не нравится – всё переворачиваю вверх дном, уничтожаю и палю), а не по закону исправления ошибок (не нравится – сделаем лучше), то все «сапожники» истребили бы своих учеников за их неумелое начало, за их ошибки – и остались бы сами без сапожного дела.
Надо сказать, что вопрос о революции – единственный, в котором консерватизм настаивает на своих позициях без компромисса. Если со всеми идеологиями и проектами консерватизм находит общий язык, то диалога с революционерами как слепыми разрушителями нет. И не должно быть: как можно договориться с тем, кто считает, что всё, что есть вокруг, надо перевернуть? Какой может быть разговор с человеком, который пришёл к вам в дом и предлагает перевернуть его вверх дном, только лишь потому, что ему в вашем доме непривычно, неинтересно жить, к тому же он здесь ещё и не хозяин. Консерватизм настаивает на том, чтобы революционная демагогия была приравнена к пропаганде террора. В этом отношении можно констатировать одно определение консерватизма без изъятий – контрреволюционность консервативной доктрины.

4. Ненужная немецкая «консервативная революция»
В силу того, что отношение консерватизма к революции однозначно, неоднозначным выглядит сращивание самого этого концепта с революцией, как это происходит у немецких авторов, в частности, у Шмитта и Ван дер Брука, проповедников консервативной революции. С этим загадочным явлением мы знакомы из работ г. Дугина, и сразу хотелось бы отметить его излишнее рвение в подражании и копировании авторов проигравшей стороны. Мы не должны забывать, что войны проигрывают не только солдаты на полях битв, но и мыслители в своих кабинетах. Копировать проигравшую сторону без зазора, ненаучно, да и нет в этом смысла, но в силу того, что комментатор сам претендует на весомость в учёном и политическом мире, мы обратимся к нему.
В отношении понятия консервативной революции сложились загадочные и немного примитивные представления, мол, это некий третий путь, реакция на либерализм с правой политикой и левой экономикой (А. Дугин. Основы Геополитики. М.: Арктогея, 1999. С. 910). Определять одно неизвестное через другое неизвестное, одно невыясненное через другое невыясненное в духе названного теоретика. Мы не станем вдаваться в его попытки определения одного темного пятна через другое темное пятно, обратимся к объявленному умонастроению: консервативная революция.
Если говорить, исходя из имманентного определения о революции, то консервативная революция – это полный оборот системного колеса, который мы представили выше. Консервативная революция фактически будет посвящена восстановлению консерватизма. Формально это так. Но напомним, что это пройдёт через все кошмары революции. Возникают вопросы. Зачем возвращать то, что уже к этому моменту стало другим. Полное восстановление порядка – это возвращение через десятки лет действительно устаревшего комплекса. Зачем позволять крутиться революционному колесу, если мы возвращаемся к исходному параметру?
Не напоминает ли это ловушку? Напоминает. Вы признаёте принцип революции – она же все равно вернётся к исходному, то есть с виде контрреволюции. Если было так безобидно, как заявил с претензией на оригинальность последователь такой революции: «Если мы что-то упустили, не надо догонять, надо подождать, когда вернётся цикл», но ведь следует пожелание «если он задерживается, можно ускорить». То есть контрреволюция – это ещё одна революция – только по возвращению консервативного порядка со всеми сопутствующими революционными издержками. То есть консервативные революционеры нас зовут к двойному перевороту, к двойному кошмару, к двойным потерям. Зачем, если при сохранении поступательного движения можно, наработать мощь, её не теряя?
Иначе говоря, сама логика консерватизма отрицает приращение инородного понятия. Непростой Шмитт и не менее изысканный Дугин не стесняются красного словца для запутывания многих вещей, но каждому нужно помнить: для кого-то красное словцо – для кого-то голову на плаху: чьё-то красное словцо всегда оборачивается головой на плахе. Вот такая может быть консервативная революция – ненужный, опасный, губительный соблазн, против которого консерватизм выступает безусловно и аргументированно. За этим следуют и воображения о третьем пути при неописанных двух, изыски вроде правого политического и левого экономического – это с учетом того, что ныне у нас КПРФ – левые, а были правыми, и наоборот, западники были левыми, стали правыми.
Консерватизм сразу отказывается от привязок к сторонам, потому что концепт работает во всех сферах без изъятия, и в политике и в экономике, с тою же задачей – своей функцией обеспечить сохранение достигнутого. И представить, что одно и то же будет называться в одном случае правым, в другом левым, в третьем – третьим – невозможно. Лучше пусть в каждом имеет свое имя и свою ответственность. Консервативная мысль пластична, но не пластилин, который можно превратить в любое невообразимое и ненужное.

5. Ставка на достижения
Многие содержательные части возникают из логики определения. Консервативная доктрина из своего определения также получает содержательные параметры. Если есть смысл что-то сохранять, чтобы длить, то это положительные результаты. А с учетом того, что положительные результаты даются непросто, они результат труда и борьбы, они – достигаются, поэтому называются достижениями.
Именно достижения становятся первыми заказчиками консервативной мысли. Если есть смысл что-то сохранять, так это достижения.
Логика сохранения достижения проста: чтобы заново не повторять путь достижения, лучше воспроизводить результаты. Путь, который прошли древние ученые, чтобы выявить пшеничное зерно и его окультурить – века. Можно постоянно повторять путь окультуривания пшеницы, а можно сохранить зерно и воспроизвести. Значительная экономия времени и усилий, которые высвобождаются для работы над следующими и новыми проектами. Иначе говоря, ставка на достижения экономит время и усилия для дальнейшего роста и развития.
Поэтому борьба против консерватизма – это борьба против достижений. Это выглядит дико, но если учесть, что мы живём в века конкуренции, то кого-то можно соблазнить отказаться от собственных достижений и начать с нуля. Но что значит начать с нуля? Вынести на помойку, выбросить все архивы, забыть достижения и начать с начала. Вот и следует подумать: начать с достижений, то есть уже достигнутого, или с нуля? Можно провести эксперимент: попросить у рабочего: начни с нуля – с каменного топора – зачем тебе опыт традиции? Попросить банкира: начни с нуля – с натурального обмена и заложи вместо золота в банк бараньи шкуры – почему нет? Ведь деньги – это уже слишком традиционно, нет искорки, однообразные бумажки, а шкуры – это оригинально, свежо.
Достижения – это не просто то, что пришло через традицию – это передача будущему высокого страта для следующих достижений. Поэтому выказывать сомнения в консервативном начале цивилизации – значит подталкивать человека к деградации и самоуничтожению.
Как сохранить планку достижения? – вот основной вопрос научной консервативной школы. Это является предметом интеллектуальных усилий консервативной мысли.
Есть также требование лучшее, достижения рассматривать со всех сторон, без изъятия, без купюр и тенденций. Лев Тихомиров в огромном труде «Монархическая государственность», утверждая монархический принцип как абсолютный и успешный, отводит в сторону вопрос о династических гарантиях. Увы, человек смертен, и нет возможности эффективного монарха, вроде Александра Третьего, оставить на престоле навечно. Где гарантии, что на его престол взойдёт такой же эффективный монарх или хотя бы будет утверждён эффективный премьер? А ведь любому историку ясно, что каждая династическая смена – это потрясение страны. То бироновщина, то цареубийство, то братоубийство. Если бы монархия была убедительна, никаких революций бы не происходило. Но как технологически вселить дух эффективного императора в его дитя? Как нейтрализовать фактическую власть двора в смысле окружения монарха при ребёнке? Этот ведь уже не монархия, а олигархия, получается. Но замечать перерождение монархии в олигархию при династической смене власти правителей, тоже нельзя. И если исторически одновластие, введённое Дмитрием Донским, было совершенно оправданно, чтобы снять вопрос о кровавой борьбе русских городов за приоритеты, то по истечении времени, при решённости задачи сохранения единства власти, при системном усложнении – одновластие становится проблемой. В книге Тихомирова приводятся убедительные плюсы и не рассматриваются сокрушительные минусы. И напрасно. Если мы сами заметим уязвимое – мы показываем свою силу, а если её заметят противники, то они превратят её в слабость. Так, собственно, и произошло с трудом Тихомирова: ни объём, ни страстность, ни основательность не помогли этой книге стать основой монархической реставрации. Почему с особым пристрастием нужно определить сферы консервации? Дело в том, что каждая сфера деятельность имеет свой вид консервации.

6. Многоприродность и многотехнологичность сохранения
Можно особенно не вдаваться в историю вопроса, чтобы понять, что вся история человечества – это поиск консервативных технологий – начиная от способов хранения пищи, заканчивая способом сохранения человека и рода и памяти о нём.
Когда мы заговариваем о научной составляющей консерватизма, следует отметить, что социальная теория перешла от жизненной практики сохранения и защиты. Именно эта задача и становится в основе консерватизма как социальной доктрины.
Если физические процессы знают множество версий сохранения, те же версии есть и в социальной жизни. Над этой трансполяцией и есть смысл подумать консервативным учёным.
Напомним, какие техники сохранения выработало человечество в физическом мире: 1. Замораживание (Охлаждение). 2. Засушивание (иссушение). 3. Засаливание. 4. Вываривание. 5. Обжаривание. 6. Закаливание. Технический прогресс выработал новые техники консервации. К примеру, трущиеся металлические детали сохраняются смазкой, поверхности – покраской.
Как каждое физическое тело имеет свою технику сохранения, так и социальный процесс тоже. Египетские жрецы выработали свой метод сохранения социального мира – сохранение культовой личности – мумифицирование (бальзамирование), финикийские мудрецы из Библа – сохранение мудрости в рукописях, которые они начинали хранить в хранилищах, принявших имя этого финикийского города – библиотеках. Есть примеры сохранения, пришедшие в социальную жизнь из хозяйственной практики. К примеру, нельзя сохранять, смешивая вещи. Никто не хранит посевное зерно, смешивая рожь и пшеницу, несмотря на то, что это внешне экономнее. Так и в социальной жизни есть понимание раздельности, несмешиваемости многих консервативных процессов. На этом особо настаивали идеологи Корана, требуя во всем видеть различение.
Если коротко, в данном трактате даются направления научной мысли для разработки более детальной формы консерватизма.
Однако наиболее драматические отношения у консервативного подхода складываются со школой, которая позиционирует себя антиконсервативной. Речь о ней ниже, но в этом разделе мы упомянем об этой консервативной технологии. Речь идёт о технологии сохранения через обновление. Чтобы сохранить лёд, на котором катаются на коньках, его нужно обновить.

7. Консервативные инновации
Пока история мысли не знает фундаментального труда по теории нового, новизны, поэтому нам мало известно, что есть новое, инновации. Пылкие эмоции и лозунги вызывают скепсис, поскольку новое как самоцель, новое для нового уже давно подверглось справедливой критике как явление бессмысленное и затратное.
Мы постараемся коротко обозначить позицию в отношении нового, чтобы снять искусственный антагонизм между консерватизмом и новаторством.
Во-первых, новое – слово, имеющее два значения. Первое значение нового – уникальное, то, чего не было прежде, как новый вид явления. Второе значение нового – новое как обновлённое, то есть серийное, воспроизведённое заново.
Как видим, разница большая. Новое как уникальное явление и новое как родовое явление представляют разные идеологии. Второе понятие нового полностью входит в понятие консервативного как способ сохранения через восстановление, воспроизведение, серийность.
Явно, что пропагандисты современного новаторства имеют в виду как раз уникальное, новый вид.
Однако и здесь для новаторства не всё просто. Уникальность – это что? Простая отличность от всего? Но такая отличность может быть неконструктивной. В этом смысле самая безупречная уникальность это хаос и разрушение. Ни один взрыв ни одной гранаты в истории не повторился, он уникален. Хаос неповторим. Но неповторимость хаоса почему-то не очень привлекательна даже для самых активных проповедников уникальности и новаторства.
Тогда что будет новым и уникальным?
Есть версия опытного философа. По Гегелю, новое как уникальное вызревает в предыдущем и выходит наружу в тот момент, когда сумма противоречий в старом уже неприемлема и старое не может справиться с теми противоречиями, которые ставят само их существование под угрозу. Поэтому новое есть акт снятия противоречия предыдущего. То есть само предыдущее выдвигает новое как акт своего непротиворечивого усложнения – выхода на новый, следующий уровень. По Гегелю, новое уникальное – результат качественной переработки количественного накопления прежнего, традиционного, то есть новое только перегруппировка, только модернизация прежнего на новом уровне. И только в этом случае оно становится новым достижением, пригодным для сохранения. Но в этом контексте слово «новое» корректно, однако корректнее слово «следующее». Не новое, а следующее. Это подчёркивает одновременно коренное происхождение в предыдущем и следствие как имманентно исходящее из предыдущего. «Следующее» как «новое» – наиболее адекватное понимание нового, поскольку в следующем несомненно будет присутствовать то, чего не было в предыдущем.
Новое – это шаг вперёд от старого, а не разрушение старого. Если мы старое будем побеждать не новым, а уничтожением старого – грош цена той новизне. Бесплодная новизна так же неинтересна, как и бесплодное старое.
Если не признать новое и уникальное за хаосом и разрушением, то следует признать вторую версию. Таким образом, появление нового не произвол – а научная задача. Только при выявлении противоречий можно говорить о рентабельном и своевременном новом.
Есть новизна как имитация. Технология выпечки хлеба не изменилась веками, приобрела только количественный вид. Попытка изобрести новое в этом деле невозможна: может быть, поменяем всё местами – сначала будем печь, а потом месить тесто? Это ново, только вряд ли плодотворно. Новаторская имитация однозначно неинтересна, как бы её ни пропагандировали инноваторы.
Не следует оставлять в проблеме новаторства скрытый аспект. Новизна может быть скрытым бегством от проблем. Это так соблазнительно – давайте не будем решать проблем, они пережитки старого мира – давайте вольём новое вино в старые мехи. То есть стремление к новизне может быть скрытой формой лени и безответственности, что, конечно же, надо спокойно в рамках консервативной логики разоблачать.
Консерватизм не боится решать текущие и жестокие проблемы, не соблазняя сознание иллюзиями новаторства.
Есть в новом свой криминальный аспект. Новое как искажение. Можно привести наглядный пример, вроде мультфильма «Новый Змей Горыныч», в котором новизна заключается в том, что змей курит и требует от всех курева. Так вот новое как искажение никак нельзя квалифицировать как новое, а следует квалифицировать как искажение, что входит в консервативную задачу сохранения и защиты авторского права. «Новаторская» спекуляция на искажении – никакого отношения к новому не имеет. Отсюда требование консервативной мысли быть каждому новатору точным в определении нового – какое именно новое он предлагает. И только после доказательства им новизны открывается возможность о ней говорить. А как можно говорить о том, чем это на поверку может и не быть?

8. Консерватизм и модернизация
Принцип эволюции плавно переходит в процесс модернизации, то есть модернизация является естественной частью консервативного процесса. Однако понятия пытаются противопоставить. Противопоставить прошлое не будущему, а текущему моменту, современному.
Если напомнить, то модернизация – это, по-русски, осовременивание (от modern, модерн – современный). Суть противопоставления, считают оппоненты, строится на том, что консерватизм с опорой на прошлое постоянно несовременен.
Выскажем сомнения по этому поводу.
Чтобы не вдаваться в ненужные измышления, зададимся вопросом: есть ли разница между современным и постоянно современным – между тем, что возникает и заканчивается навсегда, и тем, что воспроизводится изо дня в день? Есть, и существенная. Современное умирает, постоянно современное нет, его задача преодолеть современное. Именно поэтому всплывает незаметный антагонизм современного и постоянно современного. Если современное реактивно, поскольку неустойчиво, ему важно прожить минуту и сгинуть, то постоянно современному нужно длиться, чтобы быть во всём современным. Вторую задачу решает как раз консерватизм. Так что модернизация – часть консервативного процесса.
Чтобы современному утвердиться, нужно доказать первое – свою своевременность. Только своевременное современно. Но современное не значит автоматически своевременное, а именно своевременность определяет, нужно современное или нет или достаточно обеспечить длительность прежнего. То есть ответить на вопрос: есть ли смысл в осовременивании, если работает прежнее, которое своевременно, потому что рентабельно и длительно, постоянно современно. Это первое.
Второе. Вопрос: а что укажет на своевременность, кроме предыдущего, прошлого? Современность – это момент текущего времени, полная его неизвестность, где прошлое – единственная координата оценки ситуации, в том числе и своевременности. Вот и получается, понимание своевременности современности в руках традиции. Поэтому модернизация вызревает именно как консервативное требование переформатирования качественного и количественного в ответ на увеличение достигнутого. Иначе говоря, о современности и его формах говорят накопленные достижения, а не потребность частного лица блеснуть желтыми ботинками на Тверской.
Иначе говоря, и в этом аспекте мы сняли противопоставление консервативной школе. Получается, что у консерватизма нет неприятелей, все в нём крайне заинтересованы. Возникает всё же вопрос: если консерватизм так привлекателен, то почему столь непопулярен?
Причина проста: консерватизма требователен, в этом причина его непопулярности. Многие хитрецы, чтобы увильнуть от требований достижения веков, готовы выступить в роли геростратов – сломать всё, чтобы не работать, чтобы не подпасть под обязательства перед веками труда отцов. Освободиться от обязательств перед отцами под предлогом быть современным – обычный трюк. Но интересно другое, что «современники» высвобождаются от достижений отцов слишком выборочно: что выгодно – «берём», что невыгодное – «не берём». Консервативные практики должны обязать всех «современников» брать оптом – отказ так отказ: начать с сочинения своего языка и закончить строительством своего шалаша. Это будет несвоевременно, но честно.

9. Системные основы консерватизма
1.
Многие авторы консервативного толка отражали, как правило, отраслевой интерес, выражавший приоритет интереса. К примеру, русский автор Победоносцев был политическим консерватором, ратовавшим за сохранение монархии, французские физиократы были экономистами и ратовали за почвенный приоритет в экономике, религиозные консерваторы всех стран – за сохранение в своей стране своей религии.
Мы рассмотрим основные отрасли и сделаем ниже вывод, что консервативная востребованность есть в каждой отрасли, в каждой сфере деятельности, поэтому консерватизм универсален, а поэтому системен. Сохранение лучшего во всех сферах деятельности – вот основание для системного начала.
Рассмотрим, в чем это выражается.

2.
Проблема защиты и сохранения – явление сложное. Сохранение одного может обернуться погублением другого. Консервативная миссия состоит в том, чтобы сохранение не шло в паразитарном русле – за счет кого-то. Поэтому версия консерватизма сугубо системная – это сопряжение сохранений. Крайне важная проблема. Поэтому управлять сохранениями, безопасностью – глубокая научная проблема, которая всегда встанет перед выбором, к примеру, сохранять нерентабельную невыгодную деревню, но в которой существовали мощные династические традиции, мощное интересное производство, например, льна? И сохранение может быть крайне вариативным: либо ликвидировать деревню и забыть о ней, либо вложить ресурсы, восстановить производство льна, чтобы деревня жила и развивалась.

3.
Несомненный признак консервативного уложения – порядок и упорядоченность. Причем удивительно, как сумели либеральные деятели связать установление порядка с огнём и мечом. Навести порядок – это не значит ходить с огнём и мечом. Напротив, нужно ходить с метром и секундомером – просто положить всё на своё место и убрать это с чужого. Если спокойно доказать, что порядок – это жизнеспособный космос, который авантюристы желают превратить в нежизнеспособный хаос, то снимутся все вопросы.
В этом фрагменте мы не конкретизируем формат порядка. Говорим только о том, что порядок – одна из существенных форм существования консервативного начала и консервативная работа по формированию порядка заключается в требовании к конкурирующим идеологам и политикам определить в конкурентной борьбе, какой порядок эффективнее.

4.
Консерватизм в динамике ратует за управляемость, поэтому всегда за наличие центра власти, центра силы. Если консерваторов иногда называют центристами, это примитивно, но верно, поскольку консерватизм ратует не просто за наличие центра, а центра эффективного управления. Если на центральных рычагах лежат трясущиеся руки хмельного лихача, это никак не входит в парадигму консервативных ценностей.
&nbstrong/divsp;     Приверженность к управляемости у консервативной школы имеет простое обоснование: любое лучшее нужно достигнуть, а это трудный путь, который можно преодолеть только в управляемом состоянии. Поэтому консерватизм ратует не просто за слепое сохранение власти иногда негодных представителей, а за мощный и стратегический центр управления. Это принципиально, и это зрелая версия консерватизма: стремиться сохранять неуправляемое и неадекватное во власти, что губит центр управления – это не в задаче консерватизма, который должен не только сохранить лучшее из достигнутого, но и передать его дальше в адекватные руки.

5.
Несомненный признак консервативной философии – методичность и последовательность. Методичность – для пошагового продвижения вперёд в новом пути, последовательность – для восстановления традиции в пошаговом движении. Это консервативное требование соблюдения порядка в намеченном пути наиболее мучительное для вольных стрелков. Самое любопытное не в том, что они предлагают свой путь, по которому после небольшого анализа идти нельзя, своё решение, которые меньше решает, больше затрудняет, – они предлагают объективную пошаговость и последовательность изменить так, чтобы он был удобным. Консервативная мысль сразу ограждает себя от сомнительных пожеланий оппонентов: никогда ни один трудный путь не будет комфортным и лёгким. Последовательность проще, чем пошаговость, но она ускоряет процесс не намного – чуда не будет, и в последовательности нужно приложить свои неотвратимые усилия.
Однако не это самое конфликтное. Конфликт разгорается тогда, когда возникает хитрость купировать шаги, изъять их, заменить их на несообразные вещи, когда возникает желание срезать путь, обмануть требования. Консервативное начало требует полного принудительного соблюдения пошаговости – из-за безопасности движения. А вольное начало предлагает его нарушить, чтобы, к примеру, ускориться, облегчить груз или сэкономить на шаге, получить скорую популярность. Более всего это заметно в экспериментальных школах, где учителя переходят от методичности, которую числят как зашоренность, как нетворческое начало, изучения русского языка к развлечению, озвучивая тезис, что надо сначала заинтересовать ученика предметом, поэтому надо сначала развлечь, а потом уже учить. Споры можно вести долго, но успехи новаторов в школах по особо методически насыщенным предметам (математика и русский язык) очень и очень скромны и то за счёт возвращения именно к методичности.
Нет смысла реабилитировать конфликтность методического принуждения – лучше каждому проверить на себе точность и методичность в контрасте с вольницей. Это стоит попробовать на себе, к примеру, при освоении токарного станка. Впрочем, достаточно и фильма о травматизме на производстве. И тогда всё встанет на свои места: кошмарные картины нарушенной техники безопасности, то есть нарушение последовательности и пошаговости – что имеет общее название дисциплины – будут агитировать за консервативные техники больше, чем слова и воззвания.

6.
Если обобщенно назвать противника консервативной школы, то в голову сразу приходит то, что является угрозой и опасностью для лучшего. Все формы гниения, распада, разложения. Разумеется, исключить эти формы завершения жизненного цикла всего предметного и живого мира консерватизм не сможет, в этом случае его задача – отделить живое от неживого, здоровое от больного, гнилое от съедобного. Что же касается предметного мира, который был создан при его помощи – более усложнённого, который тоже переживает формы упадка, то задача консерватизма обеспечить технологию утилизации – точного и невредного возвращения вещи к исходному, к первичным формам – сырьевому или почвенному состоянию.
Именно поэтому консерватизм – противник смешения больного и здорового, разложения и роста, декаданса и классики. Причина одна: печально, однако факт – во многих случаях гниение победительнее здорового, и к сожалению, если навалить гнилого сена на землю с зерном, зерно сгниёт вместе с ним. Это объясняется тем, что разложение, падение, распад, взрыв всегда проще, чем рост, созидание, конструирование. С точки зрения незрелого сознания и незрелой практики разложение и падение понятнее, чем рост и восхождение. Упасть проще, чем подняться. Выбросить в грязь зерно проще, чем его вырастить. Восходить труднее, чем деградировать – поэтому консервативная концепция и консервативная политика дисциплинария и требований для незрелых умов всегда будет трудно воспринимаема. Но воспитание восходящего к достижениям была и остаётся прегрогативой консервативной мысли. А консервативное требование пресекать попытки сложное решать простым путём – фундаментальным требованием к человеку, часто склонному к упрощению, примитивизации, деградации, декадансу.

7.
Понятие системного – хорошее уточнение понятия социального, поскольку имеет большее прикладное и технологическое значение. Если общество предполагает всё неопределённое, сумму неопределённых сложенных величин, то система – конкретизирует понятие социального, вводя в консервативный рабочий элемент. Это уже не вся сумма скопом, это уже предполагаемое разделение на страты (термин Питирима Сорокина), преодолевающее хаотическую неопределенность. Иначе, есть фундаментальное консервативное начало – размежевание и разделение для крепкого соединения, а не просто сумма неопределённых величин. То есть понятие системного, уточняющего понятие социального, дает перспективу зрелой консервативной работе, как учёным, так и политикам.

10. Природа политического консерватизма
1.
Возвращение в актуальную политику многих выведенных конкурентами из политического оборота идеологем требует понимания причин этого возвращения, чтобы понять, почему многие отброшенные воззрения тем не менее устойчивы. Поэтому вникнем в природу политического консерватизма, чтобы убедиться в том, что часто возвращается необходимое, хотя и непопулярное, что говорит о том, что необходимое сильнее популярного.
Есть разные мнения о природе государства. Есть мнение о государстве как тотальности – со всем, что в него включено. Есть второе представление, что государство только часть системы, его функция. Мы, исследуя консервативные основы политики и государственного строения, рассматриваем второй вариант государства, который соответствует текущей реальности – то есть государство есть часть системы с определённой функцией.
Если рассматривать государство как тотальность, то единственная существующая концептуальная реальность будет этатизм (etate, этате – государство) – учение об абсолютности государства, представленного в идее политической монолитности – мономодели (монархия, пролетарская диктатура и под.), которая представлена, как правило, персоналиями. Всё остальное исключено. Именно поэтому есть смысл рассмотреть вторую версию, открывающую перспективы другим подходам.
Консервативная теория опирается на представление о государстве как живом теле, как об организме, ближайшая социальная аналогия которого Система Народовластия, Демократия, которая еще не до конца артикулирована.
Именно потому, что это живое тело, у него есть внутренние различения, поэтому есть функциональные части, государство – одна из них.
Это различие показано на рисунке.

КОНСЕРВАТИЗМ
Консервативное начало всегда с пренебрежением называлось чем-то косным, неподвижным. Это странно, поскольку в метафоре есть своя нормальная логика. Если длить эту смысловую аналогию, то она нас приведет именно к этой части человеческого тела – кости. Чем же плоха костная часть организма?
Косность, кость, сила кости – имеют системообразующее начало. Давайте на секунду освободим своё тело от костей – что будет? – тело рухнет, как груда бесформенного мяса на землю. Так что есть предположение, что и в социальном организме косное начало совершенно необходимо и законно, иначе социальный организм будет неустойчив. Если же устойчивость есть, то значит оно есть, только имеет свою мерную часть.
Итак, консервативное начало есть, но возникает вопрос: а что есть это есть.
Консервативное начало – начало сохранения и устойчивости. Этому в организме подобны: 1. защитные силы организма 2 иммунитет 3. костная часть – структура. Всё названное говорит о том, что консервативное начало тождественно государству, более того, воплощает его функцию. Именно поэтому консервативное начало становится крайним противником монополизации, монопольного закостенения и отмирания. Если всё тело перейдёт в кость, тело умрёт.
Если консервативное начало тождественно государству, то тогда государство это часть некой системы. Тогда возникает неувязка. То, что полагает государство как часть, а именно демократическая модель, оно должно существующее государство, намекающее на то, что оно как раз целое, назвать иначе.
Если консервативное начало будет тотальным, то тогда мы должны представить тело, полностью превращённое в кость. Но так как этого в природе нет, и этого нет смысла добиваться, нужно просто назвать то, что сейчас называется государством иначе, а государством назвать консервативную часть целого.
Тогда будет понятна функция государства. А частная функция государства после понятной природы позволит государству справедливо выполнять свои задачи и не стараться решать несвойственные ему. Тогда известное либеральное пожелание к государству не вмешиваться в экономику, будет хотя бы понятным. Действительно, зачем косному началу вмешиваться в кровообращение, то есть в банковскую сферу? Но консервативное начало предлагает встречный тезис: невмешательство не означает попустительства. Если кровь течёт по консервативным венам и капиллярам – это свободное выполнение кровью своих задач, но если кровь скажет: так, мне надоело течь по капиллярам, давайте мне волю – и начнет бунтовать и буйствовать, произойдёт кровоизлияние, к примеру, в мозг – то что же, такая независимость тоже нужна? Увы, нет. Независимость от организма превращает кровь в грязь.
Могут воскликнуть: вот консерватизм для сердца и мозга не нужен! Сердце же само по себе работает, так в нём кости нет! Но давайте попробуем сердце оставить без защитного корпуса. Что будет с сердцем, кроме паштета, а с мозгом, кроме заурядного желе? Консервативное начало в политической структуре – начало охранительное, защитительное – совершенно необходимо, иначе организм обречён на распад.

2.
Косность направлена против закостенелости, поскольку переводить всё в разряд кости только потому, что кость эффективна, неприемлемо. Этот как раз тот случай, когда учение бьётся против злоупотреблений им, чтобы не стать историческим маргиналом. Эта логика подсказывает, что консервативное учение отодвинуто из-за злоупотреблений лжеучителей и противников, которые успешно опираются на издержки теории лжеучителей и попрекают тем, чего в учении нет, а есть только в ошибке. В организме есть кость, но нет закостенелости – попытки кости превратить весь организм в костное начало.

3.
Итак, консерватизм воплощён в силе государства. Однако сила не всегда в её количестве, это может быть и малое качество. В народовластии у государства нет количества – нет установки получить Всё. Нет задачи залезть во все сферы деятельности, как это было в тотальной версии государства. У государства есть мера эффективного присутствия. Именно она должна быть сильной.
Разумеется, это более усложненная версия государства на фоне тоталитарного, понятного массам, воплощённого в одном человеке, в одной партии. Но упрощённое нежизнеспособно, жизнеспособно только сложное. Поэтому сохранение демократических основ требует большей политической тонкости и мобильности, нежели в иной политической системе. Это значит, надо понять природу консервативного начала в демократии.
Несмотря на то, что консервативное представляется константным, изменчивость государства – в природе государства. Государство, несмотря на свою разумную косность, тоже меняется, но медленнее, но так и должно быть. Если все одновременно, стремительно, по-революционному изменить – оно рухнет. Именно поэтому неприемлемы революционные попытки преобразовать государство. Чтобы это прочувствовать каждому революционеру, пусть каждый слом государства попробует на себе и в одно мгновение сломает в себе всю костную систему – и пусть посмотрит, что из этого получится.
Изменение государства как консервативного компонента Системы Народовластия изменяется так, как изменяется в теле кость – от хрупкого до прочного состава кости – в зависимости от суровости решаемых задач. Поэтому отождествлять косность и неповоротливость нельзя.
Далее важно в органической аналогии то, что косная система именно система, а не застывший монолит, как его зачастую представляют противники. Косные соединения, узлы, если они будут работать, то они составят, несомненно, пластично-прочный жизнеспособный и жизненесущий остов народовластия.
Исходя из этого применимость исторических теорий государства, скорее всего, будет поставлена под вопрос. Потребует детального пересмотра та же проблема. Античные мыслители смотрели на форму власти именно как часть, целым был полис. То есть власть не отождествлялась с полисом. Она всегда часть. Олигархия – власть немногих, тирания – власть тирана, а не государственное устройство. Они не разрабатывали теории государства, они разрабатывали теорию власти. То есть ограничения были изначальными.
В этом смысле власть выделалась как часть полисной системы.
Проблема была в том, что власть до сих пор не определилась по функции, то есть по решаемой задаче. Это была задача внутренней стабильности или задача внешнего управления. Это разные функции. Первая функция консервативная, защитительная, а вторая управленческая. Попытка соединить эти функции в одном властном органе потерпели неудачу. В этом видится одна из причин крушения многих государств, когда один властный орган пытался решить прямо противоположные, но общие задачи – консервации и развития, движения. Когда власть объявляла себя консервативным началом, а от неё требовали развития, движения, управления, то возникал эффект вилки для манной каши и ложки для спагетти. Консервативное начало не универсально и не надо его обременять универсальной ответственностью. Не надо от консервативного требовать управления всем Народовластием. Участие в управление – да, но лишь отчасти.
Итожа наши размышления, мы можем сделать вывод, что консервативность воплощена в государстве с его охранительно-защитительной функцией, государство это часть Системы Народовластия, что возвращает консервативную идеологему в политический оборот.

11. «Открытое общество» Карла Поппера
Есть антиконсервативные теоретические казусы, которые занятно рассмотреть, чтобы попытаться вникнуть в логику оппонентов. Один из таких казусов умная, но претенциозная книга неопозитивиста Карла Поппера «Открытое общество и его враги». Книжка сразу претендует на мятежное сокрушение всех основ в политической философии, начиная с Платона и Аристотеля, зачинателей европейской политической мысли. Им достаётся первым, да так, что в азарте приходит на ум, что же они, бедные эллины, стали ограды строить, полисы закрытые создавать, водились бы со всем светом в открытую, этакие неумные люди! И мол, эти оба всё испортили, закрыли исторические пути мира, воспитали тирана Александра Македонского и прочие грехи.
В пылу спора Поппер однако не стал углубляться в то обстоятельство, что гораздо более мощные государства создавались не названными фигурантами, а их учителями – создателями египетских и халдейских царств. Но дело не в научном экстремизме Поппера, а в том, что он никак не может объяснить природу открытого, начиная с того, что открыть можно только закрытое, поэтому, чтобы что-то открыть, это нужно сначала закрыть. Трудиться открывать то, что и так открыто, – плодить ненужные страсти. Иначе говоря, неясно, признает ли Поппер в пользу открытого закрытое или он говорит не об открытом обществе, а об общей незакрываемости.
Открытое – то, что не имеет пределов и препятствий. Представим на мгновение идеал открытости – и мир свернётся в точку. Вместе, кстати, с Поппером. Если же это не то, получается, есть пределы, границы. Предел и границы – это ограничения, отделяющие и скрывающие одно от другого. С предельности возникает любое в мире тело. В том числе тело Поппера. Отсюда странно, что, проповедуя фактическую незакрываемость, он не снял с себя оковы из кожи и оковы из вен, чтобы продемонстрировать на себе преимущества полной открытости всему миру. Как известно, он тщательно оберегал себя от вирусов, не торопясь их допускать к себе.
О Поппере и его мятежной книге говорить можно много, он умный, и критика абсолютного этатизма вслед за вышеназванной книгой Бакунина может встать на полки классиков антиэтатизма, и мы вслед за иронией по поводу его непоследовательности могли бы отметить полезность для консервативной мысли тех отповедей, на которые придётся отвечать. В этом смысле Поппер полезен, как хитрый говорливый школьник, шлифующий своими провокационными вопросами и тезисами мысль и речь учителя.

12. Экономические основы консерватизма
1.
Связывая экономические теории в основном с либеральными теориями, поскольку в центре экономики производитель с активным началом – человек, теоретики своё внимание сосредоточили на факте появления продукции как основном факте экономики. С этим нет смысла спорить, но есть существенный аспект – за экономикой производства всегда шла экономика сохранения.
Уже в начале экономической эпохи – охотного дела, человек пришел к мысли, что лучше сосредоточиться на добывании оптового продукта, чем стараться добыть мелочь. Причины здесь были минимум три – увеличение племени, большое количество времени, затрачиваемое на поимку мелкой дичи, смена климатических периодов с «сытых» на «голодные» – зимы, периоды дождей и проч.
Поначалу древние поняли, что увеличение племени требует увеличения количества пищи и планомерности в её поступлении. Мелкие охотные успехи не решали проблему. Затем древние смекнули, что лучше двадцать человек сосредоточить на одну операцию по поимке мамонта, чем на двадцать операций по поимке глухаря. Настала эра оптовой экономики, которая характеризовалась одним важным качеством – образованием излишков, которые нужно сохранить.
Это показывает, что консерватизм пришёл именно из экономики – необходимости сохранения добытого. Именно тогда встал вопрос и о консервативной экономике. Первый аспект был таков: а нужно ли вкладывать силы и средства в сохранение, если лучше всё сразу потребить? Думается, этот вопрос был непраздный, поскольку в племенную эпоху ресурсов не хватало всегда. Здесь предлагалось производить не пищу, а условия её сохранения.
Думается, на этот вопрос окончательно ответила смена климатических периодов, которые потребовали запасы на выживание в непродуктивный период. И тогда возникла экономика консервации. Нет сомнения, огромное количество сил и средств было вложено в поимки технологий сохранения пищи – замораживающих, засаливающих, засушивающих и проч. Но экономика консервации шла дальше. Она потребовала производства вещей, которые обеспечивали бы хранение. Человек освоил гончарное дело и производство из шкур бурдюков для хранения молока, корзинное дело для хранения сыпучего зерна, сушильни, коптильни и проч.
Иначе говоря, если посмотреть, то консервативная экономика стала толчком к развитию наиболее сложных производственных явлений. А если учесть, что для шитья бурдюков изобреталась иголка, для гончарного дела – гончарная, достаточно сложная в тем временам, технология, продержавшаяся тысячи лет практически без изменений, то можно сказать, что консервативные задачи были основным толчком для развития технологий, поскольку они изначально начинали иметь дело с большими объемами и крупными процессами, которые мы сейчас называем оптовыми. Получается, первый признак консервативный экономики – оптовость, объёмность, обращение к которым стало условием цивилизационного роста человечества.
Далее консервативная экономическая мысль развивалась в направлении того, как обеспечить устойчивость в сохранении, как преодолеть колебания среды и племенных процессов? Ответ был найден: сохранение через технологизацию. Нужно было не гоняться за дикими турами, а их приручить, нужно было не бегать за куропатками, а превратить их в домашних куриц, нужно было не лазать за мёдом в опасное дупло, а сделать дупло самим, нужно было оставить зерна на следующий год, чтобы получить новый урожай. Это, несомненно, создало новые проблемы усложнения. Если раньше быка можно было загнать, освежевать, засолить в небольшом по объему месте, то для многолетнего содержания стада быков нужна была огороженная площадь и масса новых технологий. Так что второй признак консервативной экономики – технологичность.
Несомненно, что обращение к большим величинам привело к изменению сознания и формы организации племени. Достаточно представить, что племя должно было испытывать в середине зимы, когда мучительно хотелось кушать, и было зерно в кувшинах, но его нельзя было есть, потому что он было для сева. Консерватизм меняет сознание с моментального на длительное. Он приносит в сознание людей понятие плана и понятие долгосрочной стратегии – понятия, которые до сих пор у каждого частного лица вызывают отторжение, поскольку в них заключена обязательность и неуважение к моментальным потребностям частного лица. А ведь это перестройка целого социального организма. Когда вождь племени не даёт горсти зерна, чтобы спасти человека от голода, но чтобы через три месяца засыпать это зерно в землю – это тяжкое испытание для отдельного человека, тяжкое испытание для его сознания. И эта перестройка сознания, несомненно, консервативного происхождения. И за эту жизнеутверждающую экономическую жёсткость консерватизм нескончаемо подвергался критике.
Нет сомнения, что всю свою историю консервативная экономика подвергалась критике. Это и понятно. Консерватизм – это оптовые, долгосрочные затраты. Для того, чтобы окупить все консервативные затраты – затраты на сохранение, нужны годы. Частному человеку всегда будет трудно ответить на вопрос: зачем, если человек живет сегодня и сейчас? Зачем, строить огромный загон для быков, мучительно изобретать топор, пилу, если проще этого быка потребить сейчас – и желудок наполнится, и строить ничего не надо будет.
Консерватизм меняет экономическое сознание с частного на общее. Большие вложения сил на сохранение – это затраты не частные, в этом участвует всё племя. Это процесс, несомненно, болезненный, формирующий коллективное сознание, коллективный разум, подчиняющий частный разум. И несомненно, что первобытная консервативная мысль успешно справляется с вызовами времени. Коллективное сознание – это консервативный коллективный ответ на вызовы экономических обстоятельств.

2.
Развитие идеи сохранения привело к идее технологического сохранения – через воспроизводство. Технология, конвейер – несомненно, консервативные величины, поскольку они нацелены на сохранение продукта через три составных аспекта. Первый аспект – его воспроизводство, второй – тиражирование, третий – стандартизация.
Многие сильно удивятся такому тезису. Но удивление сменится на убеждение, если мы напомним о фундаментальных основах экономического консерватизма, который нацелен на воспроизводство, на оптовость, тиражность и серийность, которые противостоят интересам частным и интересам постоянного обновления.
Если взять противника консерватизма – авантюрное новаторство за основу экономики, то всё должно производиться только уникальным – индивидуальным, нестандартным и постоянно обновлённым. Принцип новизны, доведённый до идеологического абсурда, требует абсолютно нового – того, чего не было прежде.
Нет сомнения, что каждый человек предпочёл бы такой подход. Но достаточно произвести расчёты, чтобы разочароваться в таком подходе и утихомирить эмоции. Любая новая вещь – это новая идея, новое оборудование, новый технологический процесс. Если отбросить нюансы, то любой расчет покажет, что новое – чрезвычайно затратное дело, и для нового нужно создать условия – накопления, чтобы их вложить в обновление. Иначе экономика не выдержит обновлений – новое раз за разом будет истощать экономические приобретения.
Если новое – это всегда сэкономленный в прошедший период ресурс, то можно сказать с полной определенностью, что без консервативного начала, без сохраненного накопленного, новаторство не более чем счастливое пожелание не очень грамотных людей.
Есть и другой аспект. Без сохранения нового, каждое новое «новое» устаревает на следующий день. Это значит, каждое предыдущее новое подлежит выбрасыванию. Убыточность такого подхода понятна и не самому компетентному человеку. И вряд ли авантюрно-новаторская экономика выдержит такую скорость постоянной утилизации вчерашнего нового и не рухнет.

3.
Вторая часть экономического процесса – потребление – также не обходится без консервативного начала. Сначала она не обходится без либерального начала: человек – потребитель, и он производит, чтобы потреблять. Но уже в самом начале нашего размышления мы выяснили, что потребление сложный процесс. Это заметно, когда потребители меняют состав: человек сменяется племенем. То есть консервативная экономика рассматривает в качестве потребителя не отдельного человека, а коллектив, общество, племя, массы. Именно это обосновывает необходимость консервативных технологий.
Именно в это момент возникает противоречие между общественным и частным. Если перефразировать Маркса, то это будет звучать как противоречие между общим характером сохранения и частным характером потребления. Зря коммунисты клеймили консерватизм: консервативные основы в нём однозначно есть.
Итак, действительно, всё сохраненное потребляется частным порядком. Но есть разница в том, что потреблять: то, что есть, или то, что хочется. Консерватизм предлагает то, что есть, то, что удалось воспроизвести, а человек – то, что ему хочется.
И вот тут начинается экономическая борьба. Ну, хочет человек получить свежий апельсин прямо с куста в северном городе Норильске! Рассмотрим два варианта: 1) законсервировать апельсин и его доставить через три месяца после снятия его с куста поездом и 2) заказать чартерный самолёт из Алжира, который доставит апельсин через три часа.
Вопрос цены вопроса.
Допустим, второй вариант возьмём за основу экономики и реализуем в массовом масштабе. Думается, самый негодный первокурсник самого заурядного колледжа по экономике посчитает, что страну постигнет разорение, несмотря на прибыли авиакомпаний.
Встаёт вопрос об ограничении потребления и управлении спросом. Поскольку если частное взять за правило, то сам завышенный стандарт потребления сделает любую страну банкротом в пять минут. Консерватизм – однозначный противник того, чтобы ради частного каприза губить страну. Поэтому он предлагает людям ограничения консервативного процесса во имя жизни против смертоносных, хотя и красивых, авантюр.
Однако нет смысла убегать от реальности: желания человека – двигатель производства. И консервировать желания вряд ли получится. Но призвать желания к разумному управлению собой, определению их качества и права на существование консерватизм может. Если пятилетнее дитя хочет на «Мерседесе» погонять по трассе – стоит ли это желание удовлетворять? Если какой-нибудь господин Гарин хочет поработить человечество, стоит ли уважать его желания?
Поэтому несомненным должен быт баланс между экономикой производства и экономикой потребления, в чем консервативный принципиальный компонент будет играть определяющую, то есть стратегическую роль.

4.
Мы плавно переходим к другой важнейшей категории экономического консерватизма – экономии. Экономия – консервативный термин. Это несомненно, и выразился он в красивом популистском лозунге брежневских времён: «экономика должна быть экономной». Логика этого лозунга имеет такой разъяснительный вопрос: зачем производить, затрачивая ресурсы, если лучше сэкономить, не затрачивая ресурсов? И далее варианты в отношении других аспектов: зачем новое, если работает старое, и, если оно затратнее текущего имеющегося, зачем изобретать, если нужно просто эффективно пользоваться имеющимся.
Ставка на тиражность, серийность, постоянство, несомненно, была соблазном власти ничего не делать и успокоиться. Это сыграло злую шутку как с царской Россией, так и с советской. Ставка на экономию перешла разумные границы в таких пределах, что вообще остановилась модернизация – сэкономленное расточалось, новое не производилось.
Здесь есть смысл остановиться на важном моменте, чтобы реабилитировать консервативный подход от злоупотреблений им и неимманентных обвинений.
     &n6.nbsp;bsp;Идея сохранения поначалу чисто экономическая, которая требовала продлить потребительские свойства продукта, то есть сохранить его жизненные силы, и направлена была против порчи, против гниения. Но нельзя забывать, что сохранение не было самоцелью: сохраненное подлежало потреблению. То есть в идее консерватизма не было идеи постоянства, неизменности, непотребимости. Нельзя давать развиваться представлению, что если консерватизм сохранял продукт от порчи, гниения, то он видел в этом самоцель. Сохранение вечного бессмысленно. Вечности нет смысл себя сохранять. Она и так неподвержена ничему.
Поэтому, как ни сохраняй, продукт будет употреблён. Иначе говоря, ресурс вырабатывается и требует воспроизводства. Поэтому успех консервативной экономики не в количестве и качестве брони, а в длительности и качестве сохранения, что экономит средства и ресурсы для будущего роста. Ведь, несомненно, что экономия средств тоже не самоцель (зачем экономить, если сэкономленное не вкладывать?), увеличение, накопление ресурса для модернизации и восстановления технологий.
Это говорит о том, что именно консервативное начало заботится об условии роста – накоплении, капитализации ресурсов, и именно оно должно знать момент времени, когда этот ресурс расконсервировать. Это, как правило, задачи на модернизацию и рост.
Модернизация необходима тогда, когда предыдущие технологии не справляются. Постоянная модернизация, постоянное обновление делает экономику бессмысленной. Если каждый день изобретать новые лапти, а главное производить каждый день каждый раз эти новые лапти, то человечество никогда не изобрело бы даже носок.
То же самое касается ускорения. В ускорении консерватизм придерживается природного принципа: нельзя ускорять то, что ускорением будет сломано и разрушено. Ставка на природные силы и алгоритмы – в основе этого подхода. Снимать за лето в России два урожая огурцов, чтобы потом не иметь возможности из-за сожжённой химикатами земли ничего не выращивать три года – это, несомненно, противоречит консервативному подходу. Не навреди природе, чтобы она тебя потом не убила – вот лозунг консервативной экономики – экономики неразрушения, в чём она, несомненно, противостоит разрушительным авантюрным ускорениям, перепроизводству, авантюрному рынку, который нет смысла называть свободным. Если свобода разрушительна, то это уже не свобода, а форма авантюризма. Действительно, если развернуть и конкретизировать лозунг «надо производить больше и лучше разных товаров», то возникает вопрос: а зачем, а есть ли в этом неразрушительный спрос? Надо ли производить для детей игрушки, где волк очень натурально, с кровопотоками, пожирает овечку, надо ли стараться производить ковёр-самолёт, если по всем аэродинамическим параметрам человек на нём не усидит, надо ли строить Вавилонскую башню, если она обречена на смешение языков?
Так разрушительности противостоит системность консерватизма. Если у кого-то возникает новая идея производить телегу, но не производить вожжи, то консервативная мысль останавливает бег завораживающей мысли прозаическими, но совершенно справедливыми вопросами: а зачем нам телега без вожжей? И конечно после таких «неудобных» вопросов консервативная мысль выслушивает гневные филиппики в свой адрес. Между тем, отсутствие системности порождает затратное недопроизводство – производство недоукомплектованных вещей, которыми пользоваться нельзя. И в этом случае она призывает к экономическому терпению: до реализации замысла могут пройти не то что годы, – столетия. Достаточно вспомнить судьбу изобретений Леонардо да Винчи.
Это очень актуально в наши дни в контексте призывов инновировать всё вокруг. То есть инновации должны иметь системный смысл, чтобы инновации в одном не уничтожили жизнь в другом, что очевидно и на чём настаивает консервативная экономическая мысль.
Сама идеология экономики – рачительного ведения хозяйства – имеет консервативные корни. И этот подход одобрила сама истории человечества. Если бы идея рачительности – то есть экономного производства и потребления – не развивалась в древних племенах, то они не продолжились бы в нас – от голода, перепроизводства, недопроизводства – они умерли, а мы бы не родились.

5.
Консерватизм многие теоретики упрекали в отсутствии экономической теории. Он не развивался, и экономического компонента никто не желал замечать. Это отразилось в подходе Нобелевского комитета, который не наградил ни одного экономиста консервативного толка, предпочитая жгучих либералов Чикагской школы. Как мы увидели, это несправедливо: консервативный компонент – ключевой в экономической процессе. Именно поэтому он должен быть ключевым и в экономической теории.

13. Правовые основы консерватизма
Не консерватизму нужны права – это консерватизм дает права государству в пику анархистам, отрицающим право государства на существование вообще. Надо сказать, что прочтение бакунинской книги «Государственность и анархия» оставляет впечатление мощной аргументированности. И против этих аргументов, несомненно, нужны свои аргументы, хотя бы потому что книги Бакунина до сир пор – антиэтатистская классика и лежат на столе любого анархиста, в мире которых немалое количество, с этой книгой каждому государству приходится бороться, отстаивая свои права. Да, такой парадокс, государство как генератор права должно их сначала получить. И умело отстаивать, поскольку желающих уничтожить государство много. Не следует забывать, что марксисты-ленинцы были как раз антиэтатистами, они пришли уничтожить государство как факт. В работе Маркса «Критика Готской программы» и у Ленина «Государство и революция» это звучит однозначно. Но именно то, что большевики вместо этого довели государственную власть до предельности, говорит о том, что в государстве есть неистребимая фундаментальная основа, с которой невозможно бороться.
Но это надо доказать.
Откуда взялись права государства? Ответ один: все права государства вытекают из онтологической консервативной функции. Права человека взялись из права жить, а откуда возьмутся права государства беречь эту жизнь? Только ли потому что люди передали голос политику? Не только и не столько.
Вот здесь очень важный аспект. Избиратели передали голоса и права политику, но не государству. Политик приходит в уже готовое государство как функционер на прописанные задачи. Отсюда есть права человека, а есть право на его защиту, несмотря на его нежелание принять эту защиту. Правовое государство начинается с обретения имманентных функций. Но эти функции, эти задачи должны иметь обоснование и чёткое определение. Для этого доктрина должна произвести легитимацию государства, дав ему онтологические функции. Тогда произойдёт главное: не просто государство возьмёт себе деньги у налогоплательщика, оно берёт под свои государственные функции. Это станет понятно любому налогоплательщику, который с этим получает критерий в оценке деятельности государства и его представителей – эффективность именно в отработке консервативной функции.
Из этого следуют фундаментальные выводы. Это серьёзное открытие консервативной мысли предполагает многие реставрационные инициативы. К примеру, в России ставится под вопрос Статья 13 Конституции Российской Федерации, где определяется, что в России не должно быть базовой идеологии. Конечно же, это временное недоразумение, простительное для вдохновения первых дней постсоветского драйва, но требующее законодательной корректировки. Время привносит в политический процесс свои консервативные аргументы. И не прислушаться к нему – значит упустить фундаментальные возможности по обретению конкурентного преимущества в политической конкуренции с другими государствами.

14. Гуманистические основы консерватизма
1.
Гуманизм как идеология уважения к человеческой личности часто терпит неудачу, не зная своих союзников и своих оснований. Именно поэтому формат гуманизма в практическом применении может быть настолько разный, что сложно сказать о целостной идее, можно говорить только о счастливом пожелании. Действительно, разница между пожеланиями и реальностью слишком не в пользу гуманизма. Это говорит о том, что гуманизм не знает своего воплощения на практике.
Что значит гуманизм в широкой, популярной интерпретации? Как проявляется любовь к человеку? Подавляющее большинство людей ответят: это доброе отношение к человеку, это возможность удовлетворить его пожелания, мечты, стремления. Если говорить коротко, гуманизм сводится к удовлетворению человеческих потребностей. Причем без условий.
Но не слишком ли простое это определение? Давайте представим, что мы удовлетворяем желания человека, и он доволен. Но за чей счёт? Обязываем ли мы человека участвовать в обретении обменного фонда для удовлетворения этих потребностей? Если этого не сделать, то вырастает потребитель, а если заставить обретать обменный фонд, то не войдёт ли это в противоречие с гуманизмом, ведь принуждение – это то, что может не понравиться человеку, поскольку принуждение всегда силовое воздействие. Неслучайно смысловым эквивалентом гуманного является ненасильственный.
Получается, любить человека, давая ему все желаемое, – это одно, любить человека, заставляя его им стать – это другое. Первое несомненно проще, нежели второе. Правда при одной оговорке: если есть на это средства (желательно неограниченные, поскольку еще никто не смог найти границы человеческим желаниям, среди которых самое лелеемое – бессмертие).
Тогда в определение гуманизма приходит вопрос: а гуманно ли принуждать человека к обеспечению самого себя, если он хочет всё получить без усилий и по максимуму? Уважаемо ли это его желание? Однако понятно, что принуждение ни в каких гуманистических реестрах не числится. Но получается так, что абстрактный гуманизм деформирует человека и делает из него одностороннего потребителя, называемого в просторечии паразитом.
Второй момент. Если ребёнок тянет руки к огню, ему его хочется потрогать, вы отдёргиваете эту руку, ребёнок начинает плакать. Вы лишили его удовольствия. Гуманно ли это? Гуманно ли лишать человека опасных удовольствий, но удовольствий! Гуманно ли препятствовать его желанию, если оно опасно? И вообще стоит ли охранять жизнь человека, если он этого не хочет?
В этот момент наших размышлений приходит консервативная составляющая в проблеме. Гуманно ли принуждать правильно сохранять жизнь человека, если он против этого? Конечно, чаще это идёт в рамках дискуссии о форме сохранения. Человек хочет, чтобы жизнь его сохранялась, что чтобы он в этом не участвовал, или участвовал без особых обременений. То есть многие опасности человек не видит и не желает видеть! А поэтому его охранять, обеспечивать его безопасность – проблема, поскольку принуждение при сохранении тоже не очень гуманный приём.
В этом случае и надо поставить консервативный вопрос и его разрешить. Звучит он так: является ли условием гуманизма консервативное требование – сохранение человека, а только потом удовлетворение его потребностей. Или это условие не входит в гуманистический контекст?
Полагаем, что абстрактные гуманисты могут спорить, но без лишнего теоретизирования понятно, что в любовь к человеку входит сохранение его жизни и здоровья. То есть консервативное начало, безусловно, является условием гуманизма. Если представить дело иначе, то возникнет абсурд: мы не заботимся о сохранении человеческой жизни, мы занимаемся только удовлетворением его потребностей. Тогда консервативное начало, несомненно, неудобно, потому что препятствует опасным удовольствиям. Если же убрать этот момент, то получается, что любые опасности, связанные с потреблением, не в счёт. Зачем предупреждать человека об опасности, если он хочет только удовольствия? Зачем консерваторы с их требованиями по безопасности? Зачем вроде бы гуманистам такой мешающий компонент, как консерватизм?
Но повернём мысль иначе. Человек, который выбирает гибель от удовольствия, находится в общественном пространстве. Например, он захотел покончить жизнь, чтобы войти в историю, самоубийством на межконтинентальном лайнере, в котором еще человек двести. Красивая смерть, достойная романного сюжета. Но должны мы охранять другие жизни от удовольствия названного фигуранта, или они должны стать жертвами его удовольствия? Думается, любой опрос приведет к тому, что никто не согласится быть жертвой гуманистической программы собственного удовлетворения честолюбия Герострата.
Это значит, что консервативное начало как охранительное может потребовать не сам человек, а его окружение или окружающие люди, невольные участники. Именно поэтому консервативное требование безопасности становится частью гуманистической идеологии.

2.
Так как выявленный идейный альянс противоречив, нужна точность в отношениях, поскольку отношения эти близки к болезненным вопросам о правах человека. Идеологически это вопрос о приоритетах между правами человека и безопасностью человека. Именно консерватизм настаивает на приоритете безопасности человека, даже если это попирает его права на выбор опасного пути реализации своего желания. В этом контексте консервативная часть, несомненно, ограничивает личные права человека и вводит понятие общественного ограничения прав человека с целью безопасности человека.
Другая сторона гуманности консерватизма в том, что он не провозглашает гуманизм, а обеспечивает его. Причем не в режиме пустых демагогических и популистских заявлений, а на практике.
Но в силу того, что этот вопрос слабо проработан юридически из-за гонений на консервативную концепцию в советские и либеральные времена, открывается простор для серьёзной работы по правовому обеспечению консервативной функции в обществе.

15. Финансовые и бюджетные основы консерватизма
Чаще всего консервативные авторы, а вслед за ними оппоненты, связывают консервативную доктрину с морально-нравственными, религиозными понятиями и почти никогда с такой сомнительной и дискредитированной величиной, как деньги. И это несмотря на предельную очевидность консервативного начала в банковской практике с накопительными и охранительными функциями банка. Это заметно даже по литературным картинам. Лев Толстой в романе «Анна Каренина» тенденциозно изобразил жестокого сухого консерватора Каренина (списанного, кстати, со знаменитого консервативного политического деятеля и мощного мыслителя г. Победоносцева), мужа Анны, который заботится только о нравственности и стискивает светлое чувство Анны в тисках своего морализма. И отметим, что нигде не проходит мысль, что Каренин имеет на это право даже не как муж (хотя это существенно), а как её содержатель, финансист. Любвеобильная Анна имеет досуг, который обеспечил её супруг, и это ему не идёт в зачет. Даже Лев Толстой, который по статусу гениального автора, должен был бы принять этот аспект во внимание, увы, его не принял, и роман получился однобокий.
Не останавливаясь на очевидном консервативном начале банковской практики, нам хотелось бы отметить здесь важную составляющую структурную часть бюджетной реальности.
Как правило, бюджет нацелен в будущее, на прибыль, на обретение доходов. Это принцип либерального бюджета. Либеральный бюджет это всегда бюджет развития. Но должен быть бюджет консервативного начала, по отношению к либеральному, убыточный, а поэтому самый скучный, неинтересный и непоэтический. Должна быть более прочная и обоснованная консервативная часть бюджета. Для этого нужно кое-что уточнить. Дело в том, что по недоразумению консервативные задачи сейчас называются социальными. Это неточно, точнее, неправильно. Социальные задачи на данный момент полностью определяются консервативным началом.
Поясним нашу мысль. Логика здесь проста. Социальные задачи – это задачи общественные. Тогда почему в эти задачи не входит работа с бизнесом – он тоже часть общества? А вот затраты на стариков, на детей, армию, на МВД – это сугубо консервативный бюджет как бюджет защиты, безопасности, устойчивости и гарантий.
Точность в определениях иногда снимает многие вопросы. Так и здесь. Если мы точно определим, на какую функциональную задачу направлены внешне убыточные деньги, мы тогда точно будем знать, за что мы платим, куда мы вкладываем и почему мы обречены на внешнюю убыточность консервативного компонента бюджета. И именно тогда мы сумеем определить их совсем неубыточный результат.
Дело в том, что противники консервативной части бюджета тщательно скрывают, что при тактических убытках мы приобретаем стратегические выгоды. Иначе говоря, убытков нет, есть вложения в отдалённое будущее. Да, либеральный бюджет требует прибыльности здесь и сейчас, обвиняя консервативную часть в том, что он препятствует прибыльному процессу. Однако консерватизм настаивает на том, что он прибыльнее, поскольку затраты сегодня – это не затраты, не убытки, а завтрашняя прибыль и достаток. Причём, достаточно сделать самые скромные подсчёты защищённой экономии, в гораздо большем объёме!
Лучше всего этот процесс можно увидеть в обычной жизни при воспитании детей. На протяжении многих лет семья несёт на затраты на детей. Дети ничего не производят и не дают моментальной прибыли. Но затраты превращаются во вложения как только бывшее дитя, молодой человек, встал за станок и начал приносить прибыль. Так и консервативный бюджет, который правильнее надо называть бюджетом стратегии, а не позиционировать убыточным привеском к либеральной части бюджета.
В финансово-бюджетном процессе есть критический нюанс, который требует пояснения и обращён к консервативным учёным. Дело в том, что консервативный бюджет внешне односторонний. Он получает, но не отдаёт. То есть он формируется из прибыльной части бюджета. Это очень тонкий момент, поскольку либеральное лобби намекает на некую обременительность консервативного бюджета. Это очень важный сигнал для консервативных учёных. Им необходимо в своей работе решить два вопроса. Первый – доказать, как сказано выше, что консервативный бюджет на самом деле бюджет стратегических вложений. И второй – он обращен к самим консерваторам – не допустить злоупотреблений.
Что имеем в виду? Справедливую критику относительно многих консервативных активистов и мыслителей. Они воспринимают консервативную часть бюджета как дань, как священный неприкасаемый убыток, с которого нечего спрашивать. Это как в воду кольцо золотое выбросить. Закрыть глаза, бросить в воду и не спрашивать ни у себя, ни у окружающих, куда это кольцо пропало. Мол, есть священные коровы, есть священные жертвы, которым надо платить без оглядки.
Сразу хотелось бы оговориться – такой подход губителен для консервативного лобби. Сколько проблем и обвинений в паразитизме, нахлебничестве во всех сферах деятельности – от государственной, экономической, эстетической, церемониальной, педагогической до религиозной – испытала консервативная школа из-за незрелой практики своих неумных глашатаев и представителей! Зрелый консерватизм против такого подхода и злоупотреблений консерваторов. Консервативная финансовая практика – практика такой же прибыльности, только иным путем – не путём производства продукции, а путём улучшения сферы сохранения и безопасности, и она тоже должна отчитываться о прибыльности. То есть долгосрочные вложения должны быть тоже вложениями, то есть они должны быть тоже нацелены на прибыльность, только в своёй отрасли. И никакой снисходительности консервативная финансовая политика впредь не принимает.
В финансовой сфере консервация ведёт к капитализации – увеличению путём сохранения объёмов ценностей для увеличения объектов капитальных вложений. Капитал – консервативное понятие, которое было и в СССР, несмотря на отказ от самого понятия. Накопления были фактом, капитализация тоже и капиталовложения в том числе. Это сегодня не вызывает нервной реакции фраза «объём капиталовложений». В семидесятые и восьмидесятые годы прошлого века эта фраза звучала крамольно – в стране социализма, победившей капитализм, невозможен был капитал. Но он был, показывая, что противостояние капитализма и социализма больше надуманно и искусственно, поскольку базовые консервативные вещи были однородными. В этом отношении консерватизм показывает гораздо больший концептуальный охват, чем тривиальные концепции частного порядка – капитализм и социализм. Это фактически частные проявления одного и того же, только в разных сферах – в финансовой и системной.

16. Классицизм – основа консервативной эстетики
Многие полагают, что консервативное учение сугубо политическое. Как читатель отметил с самого начала нашего изложения, мы подчёркиваем универсальность, пусть частичную, консерватизма. Это значит, что это начало проявлено во всех областях жизни человека, не захватывая эти области. Он во всём, но не всё.
Область искусства, несмотря на то, что она эстетиками заявлялась как самая новаторская, как самая творческая, более всего склонна к утверждению консервативного начала. Если лук и стрелы воинов давно ушли в прошлое, то Венера из Милоса тех же времен неизменно приковывает воображение миллионов. Если лук давно модернизирован даже в спортивной версии, то Венера Милосская – ни даже в малой степени. Красота консервативна по определению.
Мы можем начать с того, что консерватория – совершенно официальный орган по воспитанию творческих профессионалов с совершенно чёткими задачами появился именно в искусстве и нигде больше. Ни одна сфера деятельности так не заботилась о сохранении, потому что в этом случае сохранение – это воспроизводство мастерства. То есть именно в искусстве особенно заметно усложнение сохранения – не просто вещь унести в чулан до лучших времен, а необходимость сохранить – вернувшись на уровень достижений. А для человека вернуться – значит подняться заново! Для него путь сохранения и возвращения – это путь личной судьбы и личного подвига. А это очень непросто – начинать не с нуля! Именно в искусстве заметна тенденция консерватизма: сначала достигни прежнего уровня, а потом пытайся достичь следующего. Если ты не достиг предыдущего, о чём можно говорить? Ты деградировал, потому что не поднялся. Именно в искусстве – в самом вольном роде человеческой деятельности, дал рельеф консервативный признак номер один – сохранение как жёсткая дисциплина. Великий советский пианист Святослав Рихтер говорил, что если он не порепетировал день – заметит он сам, если он не порепетировал два дня – заметит семья, если он не порепетировал три дня – заметят слушатели. Смысл высказывания Рихтера в том, что если – заметят, то это провал.
Реакция неумех против классического искусства всегда нервная: мол, искусство несовременно. Такое обвинение бессмысленно, это все равно, что обвинять человека в том, что у него одна голова, и это несовременно. Да одна голова – это не современно, она была уже на протяжении тысячелетий, но одна голова – это постоянно современное. Классическое искусство и позиционирует себя именно как вечное, то есть постоянно современное и своевременное (см. выше в главке по модернизму).
Формирование эстетических форм невозможно без исторической наработки, без накопления в веках опыта предков, передаваемого из поколения в поколение. Сколько времени, сколько неудач, сколько проб и ошибок произошло, чтобы к нам через поколения пришла обратная перспектива в иконописи, которая дала уникальную возможность Рублёву, обратную перспективу не создавшему, создать мировой шедевр «Троица» с эффектом переднего плана, выходящего к зрителю – эффект, который как раз и даёт обратная перспектива.
Классическое, традиционное, всегда авангардно, потому что оно всегда лучшее и великое. Пусть наряду с нарождающимся – но всегда.
Эстетика классицизма изначально ориентирована на высоту, на высший уровень достижения. Мы считаем, что выражение «высокое искусство» тавтологично. Высокое и вечное и есть искусство. Если искусство не отражает больших процессов – зачем оно нужно? Если творец не заботится о вечности искусства – это пустой маляр, какими бы новыми, авангардными канонами он ни прикрывался. Консервативный элемент явлен в любом настоящем искусстве. Показательный пример здесь – поэт Маяковский. Самый яркий новатор в поэзии, Маяковский на самом деле оказывается крайним консерватором. Да, он создал удлинённую строку в стихе, упорядочив её при помощи Осипа Брика в лесенку, но мало кто заметил, что Маяковский был самый консервативный пользователь четырёхсложника, да ещё и с перекрёстной рифмой – консервативнейшего в поэзии приёма строения стиха и рифмовки.
В эстетике мы впервые обращаемся к тонкости борьбы, в которой участвует консервативная мысль. Например, она бьётся против революций в искусстве, которые делаются тем же способом – переворотом, где, как поется в гимне переворотчиков, ничто получает всё, оставаясь, конечно, ничем. Когда на сцене классических театров появляются порнографические подзаборные спектакли – это переворот. Пришло ничто и поставило ничто – верх занимает низ.
Следует оговориться, что создание адекватной классицистической теории искусства – еще вопрос для консервативной мысли открытый, поскольку принять сегодня эстетические версии Буало, Ломоносова и других эстетиков классицизма полностью невозможно. Однако нет сомнения, что базовые их требования останутся. Нет смысла спорить, что большой литературный объём должен соответствовать большому лицу, явлению, событию. В этом смысле «Война и мир» Толстого, несомненно, роман классический, а «Улисс» Джойса – нет, это вообще не роман. Если классическая эстетика требует в трагедии показа героического как высшего проявления человеческого жертвенного духа – так нет сомнения, что это требование останется в веках. Ответ прост: неужели трагедию можно построить на теме, к примеру, коммерческой сделки в тысячу рублей? Нет.
В этом смысле консерватизм определяет классицизм в формах сохранения и переформатирует ложные эстетики, давая их точное определение. Он отбрасывает, к примеру, бессмысленное понятие «социалистический реализм», показывая его чисто классицистические формы. Советский фильм «Коммунист» по идеям построен по всем параметрам классической трагедии и ничем, кроме поэтики, не отличается от трагедии «Сид» Пьера Корнеля, французского классика, создавшего творение об испанском герое борьбы с маврами.
Понятие классического родилось, скорее всего, от понятия колоссального, и в этом смысле оно аутентично. Отсюда понятно, что именно колоссальное, вечное, и является предметом сохранения и продвижения в будущее.
В искусстве и культуре чётче всего и нагляднее всего проявляются достоинства консерватизма. Сохранение лучшего, самого достойного, а значит вечного, классического, даёт образцы, показывает достижения. При этом консервативная мысль не пассивно наблюдает за разгулом суицидального декадентства и постмодернизма с их желанием размыть жанры, исказить реальность, посадив Чапаева-бизнесмена в «BMW», а утверждает принципы несмешения жанров.
Есть речитатив, используемый в низовой культуре, но он никогда не назывался песней, почему же речитатив хопперов называется песней, не есть ли это неадекватное повышение статуса речитатива и занижение статуса песни? Смешение жанров искусства – это недопустимо, потому что в смешении погибают все составляющие – и речитатив, и песня. То есть консерватизм не против, он просто предлагает всё сохранять на своих местах. Кто же выступит против речитатива на вечерних посиделках на завалинке, почему его необходимо обязательно выводить на экраны и тиражировать? Всему своё место. Консерватизм предлагает уместность всему и предлагает всему определять цену. Никто же из банкиров не будет создавать непробиваемый и непроницаемый сейф объемом в несколько кубических метров – чтобы хранить там никчемную алюминиевую безделушку в пять граммов. Так и с речитативом – пусть хранится на завалинке и не тщится занять место в сейфе мирового искусства.
Искусство – это восстановление совершенного, это огромный труд. Легче отказаться от этого труда и вместо Колосса Родосского лепить глиняные корявые куколки, выдавая их за шедевры. Консервативная мысль не может принять таких революций в искусстве.
В ответ на тезис: а как же массы – они ведь не воспринимают многие шедевры? – есть ответ: если вы хотите увидеть долину с горы – так поднимайтесь, если вы не подниметесь, так не пеняйте, что вы не видели красоты горизонтов, довольствуйтесь лужайкой и не раздражайтесь от того, что кто-то увидел красоту горизонта.
Как любое достижение искусства требует постижения, работы над собой. Критерий «нравится – значит искусство, не нравится – значит не искусство» – не работает. Миллионам детей не понравятся произведения композитора Шумана, но это не значит, что Шуман плох, а чувства детей верны. Консерватизм чётко расставляет приоритеты: восприятие человека может быть неверным и недостаточным, поэтому даже массовые человеческие чувства перед великим вторичны, недоразвиты, это значит, что не Шуман отбрасывается как скучный композитор, а чувства человека выращиваются до понимания Шумана. Свести же эстетику к примитивному восприятию – значит позволить человеку деградировать, при том что именно классическое искусство вытаскивает человека из состояния примата. Не потрафлять низменным рефлексам, а развивать их в великие чувства – вот лозунг консервативной эстетики.
  &nbnbsp;Гуманизм как идеология уважения к человеческой личности часто терпит неудачу, не зная своих союзников и своих оснований. Именно поэтому формат гуманизма в практическом применении может быть настолько разный, что сложно сказать о целостной идее, можно говорить только о счастливом пожелании. Действительно, разница между пожеланиями и реальностью слишком не в пользу гуманизма. Это говорит о том, что гуманизм не знает своего воплощения на практике.br /sp;   Эстетика колоссов неумелым и нетерпеливым авторам не по нутру: мол, как же тема маленького человека, его интимности, тонких чувств, воздушного колебания эмоций? Нет возражений. Не во всех жанрах обязательна высокая тема, но консервативная школа настаивает, обязательно должно быть высокое мастерство. Иначе в чем же тогда будет состоять искусство?
Не приходится сомневаться, что консерватизм будут осуждать за интерес к цензуре. Но чтобы не скатываться в эмоции, достаточно выяснить, что такое ценз.
Ценз, если говорить просто, это уровень и ценность. Уровень и ценность качества, уровень и ценность достижения. Однако цензура противниками всегда интерпретировалась как ограничение свободы творчества. В этом моменте надо сразу добиться непризнания отождествления ценза уровня и идеологического фильтра. Когда качество искусства подменяется идеологическим назначением – это как раз отсутствие цензуры. Когда брак назначается на лучшее – это никакого отношения к цензуре не имеет, это как раз форма проталкивания, лоббирования брака в сомнительных целях. Именно поэтому понятия идеологического и ценза – противоположны, а «идеологическая цензура» – антиномическое выражение. Но цензура страдает как раз потому, что её на вооружение под предлогом борьбы за качество берут именно тенденциозные и недобросовестные идеологи. И она становится заложницей борьбы идеологий: когда одной надо свергнуть другую, она борется против цензуры – то есть идеологического засилия. Получается, вместо того, чтобы подмести пол, кое-кто советует вскрыть полы.
Итак, нет сомнения, что цензура – это ограничение. В этом есть своя правда, поскольку, если посмотреть поглубже, главная задача цензуры – требовать соблюдения уровня художественного достижения и выбраковывать негодное. Само требование – это уже ограничение, поскольку требование лучшего автоматически нивелирует худшее. Но что же в этом противоестественного? Странно слышать, как пеняют на цензуру творческие люди и не пеняют на отдел технического контроля люди на заводе. Цензура – это то же ОТК, только в творчестве. Это становится понятно, когда цензура отменяется, и люди получают негодные вещи, брак. Многие борцы против цензуры озадачились в девяностые годы, когда упал именно уровень искусства, почему и не стало искусства. Падение уровня искусства сразу сказывается на падении ценности искусства. Через многие интервью прошли сокрушительные откровения бывших советских противников цензуры, которые отметили, что великие произведения – от поэта Пушкина до режиссёра Герасимова – родились именно в цензурной системе. А бесцензурная стихия дала больше недоразумений.
При этом консервативная мысль давно ушла от идеи запретов, она предлагает только всё поставить на свои места: искусство – в храм искусства, недоразумения – на завалинку. То есть сменить ценз запрета на ценз различения, разделения и определения места и цены.

17. Авангард культурных традиций
Ещё вначале века идеолог интима г. Фрейд говорил о культуре как причине неврозов. Мол, культурные нормы в виде запретов, табу слишком требовательны, они вызывают в человеке невротические реакции. Он призвал снимать культурные оковы, уминая табу, и лечить неврозы половой вседозволенностью. Но заметим, что человечество уходило от пещерного вольного интима многие тысячелетия. Неужели оно сделало ошибку? По логике Фрейда, сделало. Зачем нужно было тысячи лет идти к болезненным неврозам, создавая культурные ограничения, формируя семьи, табу, библейские нормы? По логике Фрейда, мир деградировал – он ушел от здорового образа жизни к неврозам.
Консервативная мысль предлагает модельность в реализации идеологий. Можно было бы предложить г. Фрейду промоделировать ситуацию. Из Австрии тире Швейцарии переселиться в пещеры, организовав авторскую общину. Когда средний срок жизни в общине достигнет искомого – не более тридцати лет, когда детей просто будет некуда девать, потому что нечем будет кормить в силу постоянного и упорного снятия членами авторского племени неврозов и мало-мальских его признаков – тогда можно будет говорить о культурных достижениях человечества в другом формате.
Культура требовательна. Это верно. Достижения всегда требовательны. Лучшее всегда обязывает. Именно поэтому ленивым удобнее уничтожать достижения, чтобы иметь право на деградацию, право не работать, право быть никем.
Консерватизм против уничтожения достижений цивилизации, как бы это кому ни хотелось. Именно поэтому сохраненные достижения – авангардны, именно поэтому они – ориентир для жизни и работы.
Консерватизм связан и со ставкой на духовное обогащение человека, подчиняющее материальное обогащение. Если человек богат духовно, то он может быть богатым и материально без угрозы для общества. Культурная основа любого благосостояния исключает разрушительность любого капитала. Культура облагораживает капитал, делает его социальнее, именно поэтому культурные приоритеты консерватизма люди берут на вооружение.
Консерватизм стремится к сохранению лучшего, а значит увеличению авангардного потенциала. Культурная мировая конкуренция идёт на уровне классических шедевров, а не на уровне студийных проб. Россияне титаническими усилиями после войны восстановили, сохранив, императорские дворцы под Санкт-Петербургом – и теперь в авангарде мировой культуры. Именно поэтому консерваторы будут приумножать традиции путём создания новых классических шедевров.
Желание же придумать что-то в пику культуре вызывает здоровую иронию. Против культуры можно придумать только одно – оружие разрушения, даже если человек это не имел в виду, когда предлагал свои культурные изыски. Причина проста: всё, что придумывает частный человек в пику достижениям морали – разрушительно, поэтому неприемлемо: с чего бы частный человек ни начинал, отталкиваясь от достижений, он будет начинать с нуля. Именно против этого выступает консерватизм. Какой бы талантливый ни был изыск, он проигрывает достижениям культуры. И как бы ни назывались эти эксперименты: хиппи, готами, скинами, и как бы ни пытались назваться субкультурой – никакого культурного и субкультурного значения консерватизм за этими «культурными» экспериментами не признаёт. Это всё равно, что признавать, что грядки с морковью нужно засадить осотом, при этом остаться без моркови. Если же в субверсии культуры будут что-то дельное, то на проверку окажется, что это то, от чего культура ушла, либо впитала, включила как свою часть, выделять которую будет разрушительно. Так называемая культура хиппи, инициированная битниками как протест против буржуазной культуры, была процессом искусственной деградации, у которой век оказался недолог: немногие задержались в хиппизме и сам хиппизм иссяк, как иссякли последние битники. Это значит, что эксперимент был выморочен, не имел оснований и корней. Так зачем идти на выморачивание, если оно очевидно станет тупиком? Консерватизм не видит смысла отказываться от достижения в пользу деградации и декадентства, несмотря на призыв быть понятным и популярным.
Культура – это в первую очередь сформированные эффективные привычки, передаваемые из поколения в поколение. Консервативных людей обвиняли в приверженности к привычкам. Но если чай привычнее пить из чашки, то почему необходимо менять привычку и пить чай через соломинку? Только лишь потому, что гости, приглашенные на чай, будут в недоумении, а вы в полном удовольствии от того, что, подав к чаю соломинки, вы завели их в тупик? Однако счастье от «авангардности» трюка может смениться тем, что вскорости к авангардным персонам попросту никто не придёт. И придётся опустошать соломинкой чашки в одиночестве без приятного эпатажа.
Эпатажный авангард пытается стирать мощную основу консервативного авангарда и конкурировать с ним хитростью по имени мода.
Дело в том, что культурные привычки – это не просто механическое повторение обычного, это в первую очередь ускорение множества действий, отработанных в течение долгого времени. А в силу того, что успеть формировать многие эффективные привычки хитрым противникам консервативной школы не с руки, поскольку проигрыш неминуем, они просто блокируют авангард технологических, эффективных, рентабельных привычек несусветным трюком, который парализует неподготовленных людей, сокрушённых словом «мода».
Мало кто вдумывался в это слово, но суть его в процессе анализа довольно проста: это временный эксперимент. Выставить вперёд эксперимент для замены эффективных и рентабельных привычек – несомненно, акт культурной конкуренции. Если не сказать точнее. Это говорит о том, что жёсткая попытка модельных технологов перехватить лидерство эффективных привычек и объявить культурным модное, пусть неудобное, затратное, ненужное, пустое – требует серьёзной работы консервативных культурологов по разоблачению и техничной нейтрализации модной разорительной стихии.
Немного иная судьба понятия оригинальный, которое постоянно пытаются противопоставить консервативной практике, мол, оригинальный – выходящий за пределы сложившихся привычек. Думается, достаточно напомнить, что слово оригинальный дословно – «восточного происхождения». Оригинальное в данном контексте – явление другой культуры, другой традиции, не более того, и противопоставлять это консервативной практике попросту бессмысленно. Если когда-то восточные артефакты были в диковинку, сейчас нет, поэтому и понятие разложилось. Попытка представить понятие оригинального как индивидуального, нестандартного не выдерживает критики, потому что в понятии прослеживается корень gin (гин) – рождённый, произошедший (иногда и подлинный, исконный). То есть оригинальный это как раз традиционный, но никак не что-то иное. Только происхождение может быть различным.
Консерватизм, пострадавший за нарекания в приверженности к архаическим привычкам, несомненно, принуждён будет привести в соответствие и культурологическую сторону своего учения, отбирая именно лучшие, эффективные, экономически выгодные привычки с тем, чтобы их затем культивировать.

18. Педагогические основы консерватизма
Многие современные идеологи либерально-романтического направления предлагают, молодым особенно, идеологию свободы как полёта, птицы как символа свободного человека. Они говорят: нам не нужны оковы, поэтому мы предлагаем всему молодому человечеству обрести крылья. Даже появились авторы, к примеру, Ричард Бах с его «Чайкой, Джонатаном Ливингстоном», которые зовут стать чайкой в жизни и судьбе.
Консерватизм не против такого красивого символа, но его надо уточнить. Во-первых, тому, кто решится на полёт, следует узнать, какие серьёзные нагрузки испытывает птица в полёте, особенно чайка, в преодолении морских ветров. Тогда представить, что свободное птичье парение в воздухе – это то самое счастье беззаботной ленивой свободы – будет сложно.
Второе. Мы должны помнить, что почва под ногами – самая сильная окова не только для человека: даже если у человека будут крылья, он не вечно будет летать. И птицы тоже. Все без исключения птицы живут, растят детей, набираются сил – на земле, не твердыне. И какое бы счастье ни испытывала птица в полёте, она ищет теплое место для рождения новой жизни на земле. Ни одна птица в истории птичьего рода не осталась жить на море. И даже гордый Буревестник Горького пореет, пореет, да потом ищёт место в скалах, чтобы согреться – совсем как осуждаемый им «жирный пингвин».
Для любого полёта нужна цель – та земля, та твердыня, что оправдывает полёт.
Поэтому в педагогике консерватизм предлагает основательность и труд, потому что цель определена – Достижения, Высоты. К ним лежит Путь. Именно в этом случае романтический полёт, тщательно подготовленный, станет не самоцелью, а возможностью ускорить поход к Достижениям и Высотам. Консервативная мысль говорит: полёт не самоцель, нам нужна твердыня под ногами, нам нужна твердыня в голове, чтобы был мощнее взлёт и полёт.
В силу того, что в основе консерватизма – укрепление высот и достижений, нужно человека вернуть к этим высотам, поэтому вся педагогика направлена на воспитание технологической возможности это сделать. А возможность одна – профессионализм, где скрещиваются опыт веков и личное дерзновение. Поэтому воспитание профессионалов – в основе консервативной педагогики. И несмотря на то, что в текущей педагогике доминирует позиция «лишь бы человек вырос хороший», консервативная мысль задаётся вопросом: а за чей счёт – хороший? Паразитарное существо, сидящее на шее у родителей, внешне может быть хорошим, но хорошо ли такое хорошее? Недаром сермяжная народная мысль говорит «хороший человек – не профессия». Хорошим будет тот, кто обеспечил себя своим профессионализмом, своим мастерством. Другое попросту сомнительно.
А так как задача консервативной школы в максимально короткий срок восстановить достижения, то она предлагает максимально раннее трудовое воспитание. Неким образцом может выступить опыт Макаренко, который доказал уже не только в рамках сельского труда, но и в рамках серьёзного промышленного производства (производство фотоаппарата ФЭД) способность детей к производительному труду.

19. Нравственные основы консерватизма
Когда речь заходит о нравственных основах жизни, то возникают споры, что нравственно, что не нравственно, что морально и что не морально. Консерватизм отвечает на это довольно просто. Есть много форм нравственного и морального, но суть его одна – это то, что ты оставишь своим детям, и то, на чём ты их будешь воспитывать. Придерживайся того, что ты оставишь детям. И в этом случае консерватизм – противник двойных стандартов и безответственности.
Одного деятеля порнографии спросили, а вы хотели бы, чтобы ваши дети смотрели ваше кино? Он сказал: нет, ни в коем случае. Не хочет своими фильмами растлевать своих детей! А чужих можно? Он оправдывается тем, что это бизнес.
Этот момент в консерватизме чрезвычайно неоднозначен и конфликтен. Это положение входит в конфликт с миром бизнеса и предпринимательства. Если для бизнеса всё, что приносит деньги – морально, то для консерватизма есть ограничения. Не всё, что приносит деньги, морально и хорошо. Если прибыльное уничтожает людей, народ, страну, то это никак не может быть морально.
Консерватизм против деградации нравственных норм, потому что это уровень личного и общественного достижения. Если новое разрушительно и не заменяет прежние нравственные нормы и приводит к деградации, то, несомненно, консервативная школа будет против, потому что она за сохранение и удержание уровня достижения. Если человека опускают ниже человеческого и отводят на поводке удовольствий в животный мир – это деградация, что не признать консервативная мысль не может. Поэтому утверждает: передай то, что оставляет тебя человеком, а не животным. В этом нравственная основа консерватизма.
Впрочем, здесь есть аспект. Так как появилось много экзотических семей, которые экспериментируют не только на чужих, но и на своих детях, вводя новые моральные нормы, к примеру, участие в сомнительных ритуалах, религиозных сектах, членовредительство (пирсинг, татуировки), наркотические практики, раннее знакомство с миром интима, участие в нескромных парадах и проч. Консерватизм вряд ли благодушно отнесётся к этим экспериментам над детьми и людьми вообще. Иначе говоря, непризнание деградации в морально-нравственной жизни является принципом консерватизма. Иначе человеческому оптимизму и цивилизации придёт конец: зачем было столько труда, страданий, крови по выходу из животного мира, чтобы после всего в него выпасть?

20. Верность и преданность в изменяющемся мире
В силу того, что мы доказываем изменчивость, пластичность традиции, соответственно факт изменения, то для многих упорных приверженцев некоторых традиционных форм бытия или сознания коллизия с консервативными изменениями превращается в вопрос верности и преданности. Если человек верен чему-то однозначному, то как можно принять изменения того, что требует однозначной веры и доверия и совершенно не принимает никаких изменений? Ведь это похоже на предательство?
Думается, нет в консервативной доктрине более сложного и деликатного вопроса. Мы готовы даже его отставить в сторону за невыясненностью, однако ясно, что если что-то меняется, это сказывается и на чувствах людей. И в этом случае, что сильнее – вера и преданность или текущая реальность – сказать сложно. Преданность и вера вызывают несомненные симпатии, но наиболее сильные образцы этого воспроизвести сложно. Японский солдат, который десятки лет прятался от мира в джунглях островов, представляя, что Вторая мировая война ещё не миновала, вызывает восхищение, но посмеем ли мы кому-то это предложить повторить? Есть и другие причины коррекции веры. Если великий Сергий Радонежский прошёл пешком из своего посада во Владимир замирять его с Москвой – это тяжкое подвижничество, но сегодня этот путь можно преодолеть без труда на машине, а пешее путешествие могут счесть за чудачество.
Подвиги остались, но они стали другими – вот в чём тонкость. Формы изменились. Поэтому консервативная мысль признаёт верность, и преданность, подвиг и подвижничество, но не всегда в известной форме. Если человек сохранит верность и преданность форме – мы только поклонимся. Но требовать повторить подвиги Саровского или японского солдата – поостережёмся.
Принципиальный призыв консервативной мысли – сохранять преданность в изменчивом мире, несмотря на изменчивость. Не станем даже спорить, понимая, насколько это нетривиальная задача – быть преданным основам, которые, тем не менее, изменяются. Однако при всем том ясно, что Основы, которым человек отдаёт свою душу, всё-таки должны быть проверены. В этом отношении консерватизм более экспертная школа, требующая доказанного качества сохранённого, чем школа, позволяющая сохранить веру в любой абсурд. Всегда нужно помнить, что если консерватизм будет сохранять нелепость или подмену, или негодные вещи, он дискредитируется вместе с тем, что он сохраняет. А в дискредитированном быстро теряется потребность, как теряется смысл в гнилом мосте или дырявом чугунке. Консервативная школа не может допустить дискредитации тем, что её принуждают сохранять.

НАСТУПАТЕЛЬНОСТЬ КОНСЕРВАТИЗМА
Консервативная идея часто ассоциируется с пассивностью и оборонительным сознанием. Это не совсем так. Такое впечатление сложилось, скорее всего, потому что консервативная наступательность является результатом продуманного решения или картин размеренности, основательности, упорядоченности. Хотелось бы разочаровать незнающих. Если нет нервных реакций, это не значит, что нет наступательности. Просто наступательность особенная.
Стоит отметить, что для консерватизма наступательность дело естественное. Консервативное наступление, как правило, осмысленная реакция на опасность, угрозу, болезни, проблемы. Совершенно очевидно, что наступление на болезни, как это было на заре советской власти, явление сугубо консервативное – направленное на сохранение жизней в борьбе против пандемий.
Однако не этим характеризуется консервативная наступательность. Не реактивностью, а как раз наоборот – продуманным системным ходом. И вот здесь таится конфликтное начало консерватизма. Дело в том, что мощный прогностический потенциал, заложенный в знаниях, полученных от предков, позволяет посмотреть вперёд и увидеть угрозы задолго до их фронтального появления. Это значит, что консервативная наступательность в значительной мере упредительная, профилактическая, страховательная, а поэтому не всегда понятная массам, зачастую раздражённым прививками, упреждениями, подстаховкой, профилактикой.
Чтобы профилактика как форма консервативного наступления на проблемы была принята сознанием без конфликта и раздражения, консервативной школе следует позаботиться о раскрытии преимуществ профилактической консервации. Аргументов в этом случае два: 1) предупреждён – вооружён; 2) дешевле произвести профилактику, нежели потом разгребать сокрушение.
Есть, конечно, наступательность, сложно понимаемая особенно юными умами, как, например, препятствование растлению. То, что для юного, ещё не битого, ещё неушибленного сознания и организма приятное провождение времени, может быть формой растления. Но он этого может не увидеть и само ограждение не понять и не принять. Наступательность консерватизма здесь работает на то, чтобы спасать не было поздно, он идет на конфликт, чтобы не случилось трагедии, зачастую теряя привлекательность. Не всякое желание человека должно быть удовлетворено, поскольку может быть опасно. Консерватизм наступательно ограждает от опасности человека, даже если он этим не доволен. Но когда человек спасает себе жизнь при помощи консервативных техник, человек смотрит на всё это иначе. Герой не признаёт страховку до тех пор, пока страховка не спасет ему жизнь.

1. Упорядочивание достижений
Консервативная мысль не скрывает непростых вещей в отношении себя и своей миссии. Дело в том, что достижение – дело конфликтное, потому что у достижения в силу своей положительности просыпаются экспансивные рефлексы. Действительно, достижение, по достижении себя, начинает по отношению к недостижениям вести себя диктаторски: если я лучшее, то мне всё можно. Нет, не всё. Конфликтность достижений налицо, поэтому консерватизму нужно оградить достижения от инерции себя самоё. Любопытная задача! На помощь приходит консервативное упорядочивание достижений, где класс достижения даст ему, как права, так и ограничения.
Ставка на самые выдающиеся достижения, в этом контексте, не отменяет сохранение меньших достижений. То есть высшие достижения не должны подавить и уничтожить меньшие. Вообще в консервативной доктрине малые величины столь же уважаемы, что и большие, поскольку в природе роста – из малого вырастает большее. Это значит, что достижения сохраняются и классифицируются по уровню достижения – по качеству, по масштабу. Это вертикальная классификация достижений.
Сохранение в разных сферах деятельности предполагает ставку на достижения в разных отраслях, что предполагает отраслевую классификацию достижений. Это значит, что консерватизм берёт на себя задачу ограждения достижений одной отрасли от достижений другой, поскольку инерция отраслевого достижения начинает пестовать своё достоинство и нивелировать другое достижение. Иначе говоря, достижения одной отрасли, несмотря на свои успехи, не могут узурпировать, пусть даже малые, но достижения другой сферы.
Упорядочивание достижений – один из способов их сохранить друг от друга, поскольку одна из трудных задач консервативной практики – охранить достижения друг от друга, заставить признать рабочие функции другу друга и необходимость друг друга. В силу того, что исторические формы консерватизма были отраслевые (об этом мы упомянули), они настаивали на отраслевых достижениях и пренебрегали другими достижениями или не признавали их. Введение уровневой и отраслевой классификации позволит сохранить и упорядочить всё лучшее.
В этом разделении для многих достижений кроется внутренняя драма. Дело в том, что многие достижения приобретались за счёт других недостижений, а даже и деградации. Иначе говоря, разделение достижений и системное их объединение не позволит одной отрасли эксплуатировать другую. Для многих достижений это обернётся крахом, поскольку они были фиктивного, паразитарного свойства. Конфликт достижений и средств будет налицо, и в этом случае консервативной мысли не избежать и внутренней борьбы.
Достижения должны быть достигнуты за свой счёт. Это значит, что паразитарный компонент в достижении попросту неприемлем.
Объясняется это очень просто. Если одна отрасль пользуется для своих достижений чужой отраслью, то рано или поздно это закончится. Каждая сфера деятельности борется за свою форму достижений и поэтому не хочет быть узурпированной и превращенной в слепые средства. Причина такого положения вещей тоже понятна: с каждой сферы деятельности свой спрос и с каждой отрасли свой счёт. Если феодала устраивал балаганный театр с крашенными комедиантами и карлами, каких он сам хотел, то императорский театр начинает жить по своим законам, законам театрального искусства, а не по законам императора. И межотраслевые выяснения отношений всегда не в пользу экспансии. Она всегда получит сопротивление. Причём отраслевое сопротивление может быть разным – не столько наступательным, сколько, в силу слабости, формой самоликвидации. То же театральное искусство, если продолжить это соотнесение, сегодня умирает под давлением финансовой экспансии. То есть финансовые достижения становятся формой давления на законы искусства, и театральное искусство умирает, заменяясь эмбрионами феодальных балаганов, где даже бывшие великие исполнители превращаются в никчемных комедиантов.
Упорядочивание достижений – это снятие межотраслевых конфликтов для сохранения друг друга друг от друга друг для друга. Недопущение поглощения одних достижений другими, пожалуй, самая нетривиальная проблема консерватизма, требующая развития консервативной научной школы.

2. Инерция консервации
Оппоненты обвиняют консервативное начало в лености, в нежелании создавать новое, поскольку всегда легче опереться на существующее и не связываться с рисками.
Нет смысла скрывать, инерция в консервации есть. Она, инерция, накладывается на особенность человека пользоваться существующим, а не тратиться на новое, неизведанное. Посему самая трудная сторона консервативной школы – борьба с собственной инерционностью, с желанием остановиться на достигнутом.
Перво-наперво нужно осознать, что остановиться на достигнутом невозможно, как невозможно остановить жизненный процесс. Но консервативная школа должна чётко парировать обвинения в инерционности, медлительности тогда, когда речь идёт о нормальном функциональном режиме. Когда оппонентами говорится, что всё действия государства притесняют свободу человека, и человек живет в государстве только по инерционной лености, – это просто обман. Государство как форма организации, имеющая в себе косные функции, и должно быть инерционным, и должно быть медлительным. Инерция, если она управляема, не затухает, – огромное достижение технологии, и инерционные свойства, напротив, могут быть в почёте.
Тем не менее, следует подчеркнуть, что желание прибегнуть к инерции в худшей, затухающей версии является значительной опасностью для репутации консерватизма, с чем консервативная школа обречена бороться самым серьёзным образом.

3. Консервативный стиль
Когда звучит формула «консервативный стиль», то возникают в голове строгие костюмы, сдержанные, выверенные манеры поведения. Это ставится в укор, мол, стиль холодный, отстранённый, «нечеловеческий, безэмоциональный, неиндивидуальный.
Вопрос можно снять, если обратиться к жанрам человеческого поведения. Приведем две модельные ситуации. Вы приходите семейством в загс регистрировать брак и находите там даму в очень «человеческом» и очень «индивидуальном» купальнике. Назовите хотя бы одного либерала в этой ситуации, который не вызовет бурю негодования по этому поводу. А чего, собственно? Если дойти до логического конца неприятия консервативного стиля, то мы придём именно к этому. Далее, почему вольным и либеральным американцам не придти в восторг от оригинальности президента, если президент, даже либерал Клинтон, в Белом доме будет работать в белых трусах?
Сказанное не ведет к мысли, что стиль следует отполировать до глянца. Это уже, скорее, напоминает навет. Зачастую не стиль определяет желание человека, а обстановка, в которую он попадает. И чем сложнее обстановка, тем вывереннее стиль, тем он суровее даже в рамках консервативного формата. Но ясно одно – пытаться отказаться от этого стиля всё равно, что пытаться отказаться от обшивки автомобиля: когда автомобиль стоит, обшивка дело, вроде, ненужное, но когда автомобиль устремляется вперёд – всё становится на свои места.

4. Консервативная агитация
Сдержанная подача консервативного стиля иногда не работает на результат. Скромность и взвешенность иногда проигрывают оголтелости и нахрапу либеральной манеры. Разумеется, нет нужды уподобляться, но и уступать не следует.
Либеральная литература рисует образы неудачников из элиты или издевается над историческими персонажами, вызывающими уважение. Господин Клеманс (он же Марк Твен) пишет произведение «Принц и нищий», где нищий может занять место принца и управлять страной. Мол, ничего особенного. А можно написать вещь, где представлен нищий, действительно ставший руководителем и погубивший дело. Надо уметь играть на поле противника. Оппонент издал литературную сатиру – издай в ответ то же самое. Способность в агитации к симметричным ответам не позволит противнику распускать язык, а потом и руки.

5. Ставка на свои средства
Ставка на собственные силы в консервативном учении предлагается не потому, что пропагандируется национальная узость, а потому что за чужое надо платить. В этом случае стоит только посчитать и сделать вывод, что ставка на чужое невыгодна. Во-первых, отказ от своего наработанного – это потери своего наработанного, плюс оплата того, что приобретается извне. Это тоже потери. Во-вторых, создание своего – это некая мировая миссия. Если страна ничего не создала своего, она теряет право на существование, моральное во всяком случае. Зачем вы нужны, если всё производится извне, а вы выступаете только потребителями? Зачем вам страна, зачем ресурсы? Надо вам это отдать за ненадобностью. Поэтому желание жить за чужой счёт рано или поздно заканчивается попаданием в рабство.
То есть понятие своего – это не только понятие собственности, но и понятие исторической миссии. Без этой миссии страна теряет смысл и замысел. Именно поэтому традиция – это не только накопление своего достойного достигнутого, но ещё и свой взнос в копилку человечества. Сохраните своё лучшее, и вы будете нам ровня – ведь так в закрытых кулуарах говорят иностранные дипломаты.
В связи с этим вечная дилемма: что оставлять, что брать, что воспринимать – лучшее, но чужое, плохое, но своё – остаётся жестокой. Вроде бы ответ на поверхности: конечно, лучшее и своё, но вряд ли это возможно, поскольку мировое, историческое разделение труда не позволит это сделать. Поэтому консервативный выбор своего и конкурентоспособного – на повестке дня. И нет сомнения, что этот выбор пойдет по пути борьбы по парадоксальной консервативной формуле: лучше похуже, но своё, чем получше, но чужое. Это драма консервативной мысли, нацеленной на объективные достижения, но завязанной на национальную корневую систему. Почему – ответ прост: отказ от своего «похуже» сразу ставит вопрос о самоаннулировании страны, государства и народа. Получается, иногда похуже в глобальном масштабе оказывается получше для национальной стратегии.
Разумеется, это не значит, что любым своим нужно кичиться как достижением. В этом случае консервативная мысль занимает объективную позицию и дает оценку точно и справедливо и предупреждает национальное свое о том, что своё может быть только временно лучшим. Небезусловность лучшего – мощный позыв строить реальную консервативную практику без придыханий, как в сторону иностранного, так и в сторону национального. Работать в большей степени на лучшее, а потом уже на своё – делает эту практику оптимистической и надёжной. Работать на лучшее и не успокаиваться на своём – вот динамический лозунг консерватизма.

6. Консерватизм против технократизма в определении человека
Со времён Декарта, объявившего человека машиной, технократы терпели сплошные неудачи, но снова и снова претендовали на умоводительство. Консерватизм – против технократического упрощения человека, а это значит, что он не собирается упрощать человека до инстинктов, как кому-то этого бы ни хотелось.
Борясь против упрощения человека, консерватизм борется и с упрощением общества. Многим бы хотелось превратить общество в простой механизм, но сложность человеческой природы протестует против этого. Зачем нам духовные переживания, восклицают некоторые, если достаточно, чтобы человек попил, поел, поспал, удовлетворился?
Человек не винтик, а божья искра, которая даёт свет современному миру. И мы не должны потушить эти искры желанием свести человека к примитивным потребностям и функциям.
Но неприятие технократизма не должно обернуться неприятием к технологизму – форме высокой консервации. Технология – это наиболее надёжный способ защитить достижение – умелым его воспроизведением.

7. Сохранение и сбережение народа
Многие коммерчески настроенные бизнесмены и политики считают, что россияне – невыгодный народ. Китайцы выгоднее. Они работают активнее, просят меньше денег, живут друг на друге. Мол, россияне конкуренции в этом не выдерживают. И у коммерсантов возникает вопрос: а зачем этот самый российский народ, не пора ли для добычи денег заменить его на китайский?
Действительно, россияне пока конкуренции не выдерживают. Слишком много потребностей и требований. Но возникает вопрос: а нужна ли такая конкуренция? Тогда совсем конкурентно будет выглядеть ГУЛАГ и рабовладение.
Чтобы коммерческое сознание бизнесменов не расслаблялось, следует напомнить о другом обстоятельстве: у китайцев есть свои коммерсанты. И выгодны ли им доморощенные российские коммерсанты, вопрос для них закрытый. Думается, намёк понятен.
Консерватизм – против ложной конкуренции, где судьба народа отдаётся как разменная монета в рыночные тиски с потерей как народа, так и бизнеса. Но и народ не должен почивать на лаврах побед предков. Он должен быть динамичным: создавать динамические системы в виде династий, где форма сохранение традиции ближе всего к практике. Династическое сбережение народа – один из фундаментальных тезисов, на которых будет основываться консервативный успех.

8. Защита семьи
Сохранение народа невозможно без сохранения семьи. Несмотря на очевидность этого положения антисемейных идеологий было много, включая марксизм.
Надо сказать, не вникая в очевидное, иногда можно и проиграть. Маркс в своём неуравновешенном и молодеческом «Манифесте» чёрным по белому предлагает уничтожение семьи через обобществление жён и детей. Почему, какова его логика? Логика в том, что буржуазная семья лицемерна, потому что строится из соображений выгоды, рентабельности, что Маркс называет скрытой проституцией.
Почему консервативная мысль не нашла аргументы, не восстала против этого циничного обмана? Ведь достаточно простых экономических выкладок, простого опыта истории, чтобы доказать, что семья – да, это объединение капиталов и выгод. Да, крестьянин с его «мелкобуржуазным» сознанием выбирает жену как работницу, да, дети мыслятся как продолжатели его дела, да прагматическая основа в браке налицо. Почему консервативная мысль постеснялась доказать нормальность этого и проиграла? Дискредитацию марксизма можно было построить на этом одном! Но для этого надо было быть гибче. Это значит, что небесную природу брака нужно было уравновесить земными обременениями и ввести, к примеру, экономическую составляющую семьи, которая не может не строиться на объединении капиталов двух предыдущих семей. Иначе семья, особенно молодая, просто не выживет.
Обвинения, что, мол, буржуазная семья имморальна, потому что буржуазные мужчины пользуются своим положением, поэтому нужно вводить общность жен официально (К. Маркс и Ф. Энгельс. Манифест коммунистической партии. М., 1956. С. 51) – вообще выходит за рамки логики, потому что работает только в формате эпатажа. Достаточно статистики и вывода, что по тем временам неустойчивых семей было во стократ меньше, чем устойчивых (о чем можно судить по динамике рождаемости), чтобы уличить Маркса в подлоге. А после уличения Маркса в подлоге можно уличить было КПСС с её консервативным кодексом семьи как основной ячейки общества в отходе от принципов манифеста.
Ещё более замечательно сходство Маркса как разрушителя семей с ювенильными тенденциями текущего времени, когда дети берут власть над родителями под предлогом того, что родители могут быть в отношении детей принудителями к труду вразрез пожеланиям детей.
Ювенильная тема сегодня в развороте. И идёт она под сугубо консервативным лозунгом защиты детства. Это удивительно, насколько марксизм совпал здесь с либеральной линией на устранение семьи из социального оборота. Разумеется, мы не берем под сомнение ситуации, где детям созданы невыносимые условия, где они действительно испытывают насилие. Тонкость в том, что подвести под насилие можно и принуждение к труду, а это совсем иное дело, которое и озвучил Маркс, запрещая «эксплуатировать» детей: «Или вы упрекаете нас в том, что мы хотим прекратить эксплуатацию детей их родителями? Мы сознаемся в этом преступлении». (Там же, с. 52).
Традиция и опыт передаются только в трудовом процессе. Иного не дано. Нельзя технологию передать как сувенир. Поэтому если детей не привлечь к производительному труду, то традиция прервётся. Марксу хорошо, а нам?
Можно на этом примере показать, что есть и лжезащита и лжеограждение. Отнять у родителей возможности передать знания и навыки, и капитал по наследству – в рабочем процессе – вот что это значит, а это значит –разрыв времен, разрыв семейных отношений. Это значит, традиция не будет передана и не будет принята! Консервативная мысль должна бороться против своих ложных версий, требуя, как правило, рассмотрения не частностей, а общего процесса. Поэтому защита семьи должна идти в системном порядке – где берутся во внимание не только штампы в паспортах – но весь комплекс сложных процессов.

9. Международное позиционирование консерватизма
Наиболее проблемно положение консервативной мысли в международном контексте – контексте мировой конкуренции.
Сохранять то, что приемлемо для собственного народа, или догонять конкурентов, жертвуя интересами своего народа – вот вопрос, который многих консерваторов ставил в тупик. В этом отношении был и остаётся трагический вопрос сталинского времени: Сталин – деспот и кошмар, отнявший у людей всё, включая свободу, и пустивший это всё на индустриализацию, или политический гений, который силой и страхом сохранил страну, успев подготовиться к войне с Европой, выиграл её и спас страну от оккупации?
Если подобрать слова обобщенного свойства, то вопрос звучит так: является ли ускорение, диктуемое извне, консервативным требованием или нет. Обращать ли внимание на ускорение конкурентов? Точнее, не так: поддаваться ли конкурентным толчкам при наличии своей конкурентной стратегии? Менять ли стратегию устойчивого развития на тактику толчковых уподоблений, ненужных нервных ускорений?
Несомненно, что задача конкурента – вывести конкурента из состояния равномерного поступательного устойчивого движения. Для этого все методы годятся, в том числе и метод искусственного ускорения. Ускорение всегда авантюрно. Поддаваться ли ему, несмотря на потерю устойчивости?
Если обобщить вопросы, то они звучат так: участвовать ли в международной конкуренции, которая всегда угрожает устойчивости, стабильности, безопасности и страны и народа?
Впервые выскажем версию, честно признаваясь, что этот вопрос ещё не до конца решён и концептуально оформлен. Одно понятно, никакая внешняя сила не будет спрашивать, хотите ли вы воевать, если она уже атакует. Отвечать и защищаться – задача консерватизма, поэтому от этой судьбы ему не уйти. Вопрос стоит не в этом, а в том, нужно ли занимать конкурентную, то есть не защитную, а наступательную позицию на международной арене?
Выше мы говорили, что консерватизм напрасно ассоциируется с оборонительной тенденцией в политике. Но не теряется ли в наступательном пылу суть консервативной задачи – сохранение лучшего? И не приведёт ли азарт конкурентной борьбы к потере собственных приоритетов, признанию чужих, невыгодных стандартов? – Вопросов много, но многих ответов ещё нет. Думается, предлагаемый трактат приведёт в движение консервативную мысль умов и ответит на эти вопросы.

ЛОГИКА РАЗВИТИЯ КОНСЕРВАТИВНОЙ МЫСЛИ
Парадокс консерватизма, с которым незрелая протестная консервативная мысль и практика смириться не могут, это то, что консерватизм нацелен на сохранение достижений и лучшего, но не он определяет, что есть достижение и лучшее, – это определяет концептуальная конкуренция содержательных идеологий. Зрелая миссия консерватизма – искать технологии сохранения лучшего, но не генерировать это лучшее. Это несвойственная задача, как несвойственно кости течь и гнуться. Паганини – великий скрипач, он создал великие произведения и школу скрипичной игры. Задача консервативной школы – повторить Паганини хотя бы в приближении, чтобы будущий мир узнал его гений, но в других лицах. Это совершенно разные задачи.

Но в этой задаче есть сложное звено: консерватизм должен выдвинуть требования к конкурентам, например, концептуальным школам – дать лучшее из достижений для сохранения.
Некоторые снисходительно заметят, что консервативной мысли ставятся не слишком творческие задачи. Это как сказать. Природе создать корпус кокоса – столь же творческая задача, что и ароматный хрусталь мякоти. Да, никто, поглощая мякоть, благодаря природу, не вспоминает, что эту мякоть сохранило и донесло, да, никто не благодарит природу за корпус кокоса, а благодарит за вкусную мякоть, но консервативная мысль должна напоминать о своей трудной, незаметной, но бытийной миссии.

1. Природа лучшего
Лучшее как предмет достижения – то, что составляет существо консервативной деятельности, тем не менее, вызывает споры. У нас нет в этом трактате намерения раскрыть это понятие и утвердить его содержание, поскольку это предмет других научных направлений, но некоторые параметры не мешало бы пунктиром обозначить. Это будут общие параметры, на которых мы не будем настаивать, но для начала размышления это будет полезно.
Первое, что хотелось бы назвать, это качество, лучшее в данных исторических условиях, иначе говоря, конкурентоспособность. В этом понятии заложены не только качество, но и цена. То есть речь идёт о положительном прибыльном качестве. Это первое. Второе – это уместность. Иногда лучшим является просто уместное. Третье – это своевременность. Иногда лучшим является просто своевременное. Четвёртое – наличие вместо отсутствия. Этот параметр может вызвать улыбку, однако даже при наличии у кого-то лучшего отказываться от своего менее лучшего, то есть заменять наличие на отсутствие – не в консервативных правилах. Ходить босиком или не ходить вообще, или идти на преступление только потому, что у вас ботинки худшего качества, чем у соседа, – не в консервативных правилах, поскольку меньшее качество – тоже качество, а в определенных условиях меньшее качество может быть победительнее большего качества, поскольку меньшее качество в одной сфере может работать на большее качество в другой.
И самый фундаментальный параметр, который точно может утвердить консервативная мысль – неразрушительность и неубыточность при создании и обеспечении качества. Если качество создается путём грандиозных убытков и разрушений – это качество будет, по консервативной логике, нивелировать цена компенсаций, репараций, рекламаций. Это значит, что консервативная концепция – серьёзный противник криминального качества, криминальных корней некоторых качеств. Иначе говоря, консервативная школа будет оценивать не только качество, но и его происхождение. Если происхождение качества будет сомнительным по названным параметрам, оно может быть утилизировано как неконкурентное, как нелучшее.
Ясно, что всего лишь несколько соображений в определении лучшего уже усложняют консервативную практику настолько, что без создания квалифицированной научной школы не обойтись.

2. Аннулирование ложных определений
Сталинская энциклопедия определяет консерватизм как «приверженность ко всему устаревшему» Определение оценочное, ненаучное, под которым не подпишется ни один консервативный мыслитель и деятель.
Дело в том, что устаревание надо доказать. И в том, что устаревшее нужно аннулировать, хотя бы в контексте вопроса: а чем заменить? Было время когда, Советы хотели заменить лошадей на «железных коней», кони были явлением устаревшим, однако по прошествии времени трактор оказался слишком накладным приобретением, и теперь сельское хозяйство задыхается без конной инфраструктуры, без привычек держать лошадей, и тягловая сила на селе пришла в упадок. А с ней и само село. Оказывается, устаревшее не всегда устаревшее. Возникает законный вопрос: почему лошадь не считается достижением в контексте достижения по имени «трактор»? Вернее, лишается статуса достижения при появлении достижения по имени «трактор»? На каком основании? Ни на каком. Иначе говоря, в каждой консервативной позиции есть чёткое доказательство того, что сохраняемое жизнеспособно, несмотря на появление другого достижения! И почему одно при появлении другого надо уничтожать, объявляя это устаревшим – непонятно.
Консерватизм не был движением слепых неучей: они защищали бывшие достижения при наступлении новых достижений, требуя не отбрасывать их, как якобы устаревшее, а вписать их в новый контекст. Они требовали накапливать достижения, а не жертвовать одними ради других. И общий смысл исследований состоял в том, чтобы одно достижение не убивало другое!
Далее, консерватизм ставит вопрос о липовых, надутых и сомнительных достижениях. Можно, конечно, говорить всё что угодно о советском «устаревании», когда в семидесятые годы автор этих строк как на неслыханное дело смотрел на американцев, публично складывающих ноги на столики в фойе гостиницы «Россия». Очень спорно, что это были достижения вольности и стиля. Во всяком случае, что-то незаметно было, что американские президенты на переговорах придерживались и придерживаются этого стиля. Представлять публичное складывание ног на стол как достижение, а нескладывание ног как устаревание стиля – сомнительный трюк. Тогда человечество можно обвинить в тотальном устаревании – в прямохождении, в двуножии, в двуручии, ничтожном количестве зубов, неэкономичных волосах, которые растут без выгоды, потому что гораздо интереснее и модерновее посадить на голове огурцы и кушать их человеку, не обращаясь к общепиту.
Эти маленькие примеры показывают, что консервативная школа должна придти к процессу выбраковки трухи в упаковке достижений. Это значит, что консерватизм становится мощной экспертной школой.

3. Отношения между отечественными консервативными школами
1.
Процесс верификации консервативной мысли может начаться с наиболее звучных авторов. Несмотря на то, что в России консервативная школа не сложилась, она представлена сильными авторами, среди которых можно было бы выделить Константина Победоносцева, Тихомирова, с оговорками Константина Леонтьева. Но в большей степени это касается послереволюционной авторской практики.
Можно сразу отметить роль замечательного философа Ивана Ильина, столь любимого современными отечественными консерваторами. Ильин замечателен своим вдохновенным смятением и переживанием за судьбу Руси-России. Статьи его несут порыв и призыв. Это замечательно, однако мало кто из консерваторов обращается к его позитивной части, к примеру, его законодательному проекту – к сочинённой им Конституции. Такое кабинетное увлёченное детище может вызвать только рукопожатие. Но не исполнение. Вообще, отсутствие более глубокого взгляда на процесс помешало ему стать объективным. Очень тонкие, едкие замечания о коммунистах («Что за люди коммунисты») не позволили ему открыть загадки, которые он сам же озвучил: коммунистов было на момент переворота 50 000, но они узурпировали власть, почему? Он делает верное замечание, что пришла во власть когорта дилетантов, не умеющих делать ничего, кроме организации подполья. Ильин верно их разоблачает, но не отвечает на вопрос, на который консерваторы, чтобы не повторять ошибок, должны ответить: как такому малому числу людей дилетантского сословия удалось не только взять власть, но и удержаться во власти? Ответ на этот вопрос был бы полезен для консерватора больше, чем разоблачение большевиков. Во всяком случае, при чтении статьи с многообещающим названием «О Путях России» читать о неисповедимости пути для России в контексте ленинских апрельских тезисов даже неудобно. Миллионы с тезисом «неисповедимости путей» всегда проиграют кучке людей, вооруженных «Апрельскими тезисами» Ленина. И немецкие деньги здесь не причём. Если сравнить количество денег, которые Ленину предоставил немецкий генштаб, и то количество денег, которые были у тех, кто Ленина не признавал, то сравнение было бы далеко не в пользу большевиков. Это были несоразмерные величины. Если Ленин проигрывал конкуренцию денег, то за счёт чего он победил?
Этот вопрос приводит к тому, что консерваторам нет смысла сводить свою мыслительную деятельность к критике, к разоблачениям – важнее генерировать эффективные консервативные технологии, отвечать на вопрос как? – а не констатировать факт наступления оппонентов.

2.
В экспертной работе по верификации учений есть смысл обязать идеологов не хитрить и не смешивать для популярности своих изложений школы и идеологии. К примеру, в 1995 году Егор Гайдар пишет «Государство и эволюция» после «шоковой терапии», фактически революционного переворота. Консервативная идея эволюции сразу попадает в нечистые и нечестные руки недобросовестных авторов. Консервативная мысль должна научиться лишать возможности использовать свои наработки оппонентов. Для этого придётся научиться формировать авторство доктрины и её выражений в рамках школы, чтобы никто из оппонентов не смог исказить идеи и наработки.

4. Отношения между консервативными школами в международном масштабе
Консерватизм, даже если он сложится внутри страны, столкнётся с известными представителями иностранных консерваторов, которые представят более длительную свою историю, более мощный список научных, публицистических и иных работ по тематике и будут стремиться подверстать концепцию под свои интересы. Возникает деликатный вопрос, что делать в этом случае: поддаться сильному влиянию извне или сохранить свою самость?
Думается, названные крайности неинтересно обсуждать. Формула консерватизма проста: лучшее для лучшего. Есть смысл воспринять и не кокетничать, если английские консерваторы представят мощную консервативную концепцию. Тонкость, однако, в слове если. Если представят. Даже немногословная работа по английскому и французскому консерватизму покажет, насколько мнения английских и французских консерваторов далеки от оригинала доктрины. Если наиболее именитые французы представлены физиократами, то надо понять, насколько они слабы, чтобы претендовать на концептуальное доминирование. Если они хотят нам навязать своё влияние, пусть представят не ворох противоречивых мнений, а стройную доктрину, с которой можно работать.
Поэтому надо спокойно, без лишних эмоций и упредительного пиетета разобраться в преимуществах конкурентов, начать конкурентный процесс, он и покажет, что важнее – одно здоровое зерно или целые склады, заполненные гниющим зерном. Если здоровое зерно можно уже высаживать и ждать приплод, то склады сначала надо разобрать, хорошее отсортировать, провести анализы, не болеет ли чем, и только потом стараться пустить в дело. Ну так и пусть англичане и французы этим занимаются. Одних выяснений с неоконсервативными авторами займёт у них много времени и заберёт много сил. Думается, лет пятьдесят на работы по разгребанию собственных мнений, снятию собственных противоречий им выделить придётся. Поэтому надо им в этом благородном деле помочь. К примеру, надо помочь разобраться в физиократах, французских почвенниках. Почвенничество включено в консерватизм как частичный предмет консервации, но есть тонкость. Физиократы, выступая против тогдашнего монетаризма – меркантилизма, – полагали, что прибыльность исходит от рождающих сил природы. И возникало противостояние с другими школами. Кстати, не совсем справедливое, поскольку физиократы упрощали ситуацию – так же, как их противники. Спорить с тем, что природа работает на прибыль, бессмысленно, это факт, но умалять роль человеческого интеллекта, который в течение веков создал то, что, собственно, в эту землю нисходит, чтобы вырасти, тоже нельзя. Почему ими недооценивается стоимость зерна как достижения? Она ведь не входит в прибыльную часть физиократов. И даже нервная критика Маркса имеет право на локальное существование: он пёкся о том, что только человеческий физический труд является создателем стоимости. Маркс уже идеологический банкрот, но это не значит, что мы должны этот компонент в определении природы прибыли упустить.
Есть смысл консерватизму разобрать свои отношения с современным американским неоконсерватизмом, который отличается только тем, что запутывает консервативное хозяйство. Неоконсерватизм отличается, видимо, тем, что в неоконсерватизме присутствует либеральный компонент, после чего разобраться в вопросе становится почти невозможно. Венгр Бела Кёпеци в своей книжечке «Неоконсерватизм и «новые правые» (1989 г.) пытается разгрести ворох противоречий. Но это ему не удаётся, потому что он идёт не по логике предмета, а по логике называния. Это чревато. Действительно, чтобы всерьёз рассматривать Хайека и Фридмена как консервативных идеологов, нужно постараться. Кёпеци старался, но безуспешно, не сумев показать, неоконсерватизм это консерватизм или просто либеральная идея под вывеской консерватизма.
Думается, что лучше предоставить им самим распутывать собственные противоречия.
Помимо прочего, консервативной школе следует отстроить и выбраковать выражения в духе марксовой абракадабры «Консервативный, или буржуазный, социализм» (там же, с. 64), в котором популизм, возведенный в ранг науки в советское время, ныне превратившийся в привычку, и – распривычить, аннулировать такие выражения как некорректные, как выдумку беспомощного популиста.
Эти примеры показывают, что консервативная работа по выборке и комплектации консервативной доктрины предстоит серьёзная.

5. Консервативное – значит элитное
Практика возвращения многих смыслов в оборот осуществляется в рамках консервативной мысли, несмотря на риски быть обвинённой во многих грехах. Но отказываться от своих преимуществ, которые оппоненты блокируют – значит показывать свою слабость. Такой поворот наблюдается в отношении к понятию элитный, которое по своей сущностной природе консервативно.
Чтобы всё встало на свои места, нужно напомнить, что элитный – значит отборный, а отборный – это отобранный для сохранения и воспроизводства. Но сама природа отборности, несомненно, имеет отношение к качеству отбора. Отбирать худшее так же несерьёзно, как и его хранить. Поэтому отборность – консервативное требование, и защита отборности, хоть в экономике, хоть в политике, хоть в науке, хоть в сельском хозяйстве, хоть в культуре – не вызывает сомнения. Для этого консервативаная школа должна занять однозначную позицию и доказать, что отборность, элитность вообще не может входить в зону чьей-либо критики. И если есть силы, которые занимаются уничтожением лучшего, отборного, то квалифицировать это деяние как криминальное.
Если же речь идёт о злоупотреблениях элиты, на которой строят свою критику элитарности оппоненты, то консервативной мысли нужно четко дать понять, что злоупотребление – это потеря элитности, за чем должна следовать выбраковка псевдоэлиты. Элитность – это работа, а не погоны, которые даются раз и навсегда. Капитанские погоны у человека в капитанской рубке корабля – это одно, а те же погоны, на плечах у хмельного человека, стоящего на голом рифе, вокруг которого плавают обломки разбитого им своего корабля, – совсем другое. Крушение от хмельного управления должно снимать погоны, поскольку потеряно названное качество.
Помимо этого, со всею чёткостью мы показываем, что элитность и народовластие не противоречат и не противостоят друг другу, как бы кому ни хотелось это показать, чтобы размежевать части единого тела. Это просто разные уровни одного и того же, причем одно никак не будет заменять другое. Если мозг – элитная часть тела, то такой же элитной частью тела являются и руки и ноги, и даже органы внутренней секреции. Элитность определяется не чистотой кабинета и не белыми перчатками, а эффективностью в деле обретения достижения и сохранения лучшего. В этом смысле насколько элитным является учёный, врач, певец, настолько же рабочий, селянин. Их объединяет не место, не форма, а качество их деяния. И никакое место не должно спасать от выбраковки, увольнения, управляемой дискредитации того, кто потерял элитное качество. Элитность не сословное качество, а консервативное. В этом принципиальная позиция зрелого консерватизма.

6. Любой консерватизм – просвещённый
Попытка отбелить консерватизм от наносных определений, прикладывая к нему слово «просвещённый», выдаёт комплекс новых идеологов консерватизма. Это напрасно. Любой консерватизм просвещённый, поскольку основывается на знаниях, опыте веков. Можно и не оправдываться. Консерватизм по определению просвещённый. Если вольница может себе позволить безграмотность – консерватизм нет.
Можно пытаться вспомнить историческое развитие консервативной мысли и практики, но, как мы отметили выше, относительно любого течения в своё время консерватизм будет просвещеннее, чем что-либо. Хотя бы в силу простого объёма и качества накопленных знаний и практик. Поэтому следует обратиться к зерну учения, стараясь отстраниться от лишних эмоций, противоречивых, спорных цитат, вроде цитаты из Струве-отца о либерализме на основе консерватизма.
При этом, чтобы школа не почивала на лаврах, наша работа должна показать, что консерватизм требует масштабной доказательной базы по всем вопросам. И тогда уже на практике не будет нужды в ритуально-клятвенных пассах о просвящённости консерватизма.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В силу того, что книга представляет собой трактат – проблемное, дискуссионное изложение идей, стремящееся к первооснове предмета, мы не стали перегружать текст околонаучным аппаратом, поскольку каждая главка с детальным освящением вопроса и списком комментаторов стала бы неудобочитаемой. Это, если будет необходимость, сделают другие, более педантичные, авторы. Трактат, несмотря на научную доминанту, скорее, предполагает поднятие вопроса, возбуждённого социальной, политической реальностью, как доказательство его значимости в стилистике полемического заострения. В этом смысле он первичнее, чем фундаментальная научная работа, раскрывающая и осмысляющая детали после того, как вопрос о значимости предмета снят в его пользу.
Это значит, что трактат стремится работать с предметом как бы с чистого листа, будто бы не было истории вопроса, не было сломанных копий. Эта отстраненность от предшествующих мнений часто полезна, чтобы вытащить сам предмет из-под нагромождения сопутствующих мнений. Ведь всё-таки задача научной работы – работать с самим предметом, а не с мнениями о нём. Анализ мнений о предмете – дело похвальное, только оно часто уводит от предмета, устремляясь в дурную бесконечность перекрёстных споров.
Уважая мнения предшественников, мы, несомненно, заинтересованы в обращении к оригиналу – самому предмету, поскольку даже самое замечательное суждение – всё-таки есть факт удаления от предмета. Этот подход в логике нашего размышления, поскольку самое консервативное явление в науке – сам предмет, а мнения – только пробы пера и приближения, которые, как мы отметили выше, в силу неудач, могут быть и отдалениями.
Трактатный подход отличается от академического особым заострением на проблемности, конфликтности консерватизма. Если в кабинетной версии текста уместно сглаживать острые углы и обелять предмет, делать его привлекательнее, то трактатная форма, вышедшая из кабинета на улицы, заинтересована в понимании и разрешении в первую очередь проблем и конфликтов, а не только в демонстрации преимуществ. Это делает позицию школы сильнее и неуязвимее от критики оппонентов, которые завсегда воспользуются скрытой слабостью, чтобы её раскрыть и на ней поспекулировать. Поэтому в трактате не скрывались проблемные части, требующие большой работы.
В качестве ремарки можно добавить, что трактат, выходя за пределы кастового, отраслевого изложения, направлен на широкого читателя, от которого автор трактата ждёт ответа, пусть иногда эмоционального, не всегда основательного, но выражающего отношение широких кругов к проблеме. Иногда простые эмоции показательнее многотомных фолиантов, судьба которых уснуть в тихом кабинете.
В целом же, наша работа видится нам как начало следующей эпохи научной разработки доктрины консерватизма, обращенной к существу традиционного предмета на новом историческом этапе.

Тезисные выводы.
1. Консерватизм – это доктрина сохранения достигнутого в традиции.
2. Так как достижение идёт из прошлого, доказывается необходимость опоры на лучшее и дееспособное из прошлого.
3. Из этого вытекает консервативное требование к любому процессу: сначала осваивается лучшее предыдущее, только затем генерируется новое.
4.  Прежде чем взять новое – примени или утилизируй старое.
6. Если доказано лучшее в прошлом, оно не может быть ликвидировано не из каких соображений – коммерческих, политических, коньюнктурных, личных капризов.
7. Консерватизм обеспечивает режим сохранения лучшего, тем самым обеспечивает свою доходность за счёт сохранения, а не создания нового с нуля.
8. Консерватизм – категорический противник революционного переворота, когда гибнет всё вкупе – и негодное, и лучшее. Поэтому режим консервативной работы – постоянная модернизация, постоянное осовременивание прошлого лучшего и тщательная плановая утилизация негодного, вышедшего из работы.
9. Консерватизм отстаивает бюджетные положения, требующие вложений на сохранение, утилизацию. Только после обеспечения этого бюджета консерватизм выходит на бюджет модернизации.
10. Консерватизм становится концептуальной основой системной консервативной работы по всем направлениям и становится идеологией консервативных партий.

konservatizm.info © 2015 г.

КОНСЕРВАТИЗМ
Библиотека консервативной мысли
КОНСЕРВАТИЗМ
Клуб консервативных филателистов
КОНСЕРВАТИЗМ
27/01/2015, Неизвестная Гельвеция

24/12/2014, Плакатная филателия. Нельзя недооценивать

10/09/2014, Глезос. Наши в Греции
В Грецииас есть авторитетные союзники. Те, которые сейчас поднимают голос против антироссий…

17/05/2014, Почему СССР позволял Польше выпускать марки о короле Яне Собеском?
В СССР и в соцлагере вообще не было марок с изоением императоров, царей, королей, монархов…

Клуб консервативной нумизматики
КОНСЕРВАТИЗМ
18/12/2014, Монетный самообман Лукашенко

11/06/2014, Дешифровка египетских фунтов
Деньги носят пракски всю информацию о своём содержании, обеспечении в изображенных символах…

09/12/2013, Монеты императора, который императором не был
То, что деньги выпускает госудво общеизвестно. В том числе и чеканит монету. Для того, чтоб…

05/12/2013, Талеровая история доллара
Идея чеканки дной единицы из серебра принадлежала тирольскому эрцгерцогу Сигизмунду. В 1484…

28/12/2013, Сомнительная апелляция
Стремление чечества обрести мир и спокойствие остаются благими пожеланиями. Межгосударствен…

Позиция
КОНСЕРВАТИЗМ
27/02/2015, Попперианская основа американской геополитики
Есть Обама, озвучивающий официозно-патетический формат, а есть окружение, которое озвучивает скрытый…

30/01/2015, Фальшивый Мишима
Будущее ервативной школы зависит от того, насколько внятно она отрешится от наносных и фальши…

29/01/2015, Украину и Белоруссию создала Россия
Источник: a c href="http://devj нами карта 16 веоторой нет н Белоруссии. Что же…

10/12/2014, Транзитный синдром Украины
Мы всё пытаемся понять, что происходит с нами на Украине. Потому что понятно, что это надолго и нам…

20/12/2014, Подлог под грифом «Нео»
Несмотря на то, что вопрос о вариативности внутри консервативного учения большой, есть, тем не менее…